Должен сказать, что Ларины диссидентами никогда не были. Ретроспективно фокус зрения всегда немного смещается, и ощущения того времени отличаются, конечно, от нынешних. Но все-таки думаю, что они никогда не были антикоммунистами. Говоря «они», подразумеваю прежде всего Анну Михайловну и Юру с Ингой. Они были либерально настроенными, современными для 1970–1980‐х годов людьми – и резкими антисталинистами.
Должен сказать, что Ларины диссидентами никогда не были. Ретроспективно фокус зрения всегда немного смещается, и ощущения того времени отличаются, конечно, от нынешних. Но все-таки думаю, что они никогда не были антикоммунистами. Говоря «они», подразумеваю прежде всего Анну Михайловну и Юру с Ингой. Они были либерально настроенными, современными для 1970–1980‐х годов людьми – и резкими антисталинистами.
Со старшим Гефтером Ларин свел знакомство благодаря Гнедину:
Узнав, что мы переводим эту книжку, Михаил Яковлевич примчался. Мы с ним тогда еще не были знакомы, а с Гнединым они давно друг друга знали.
Узнав, что мы переводим эту книжку, Михаил Яковлевич примчался. Мы с ним тогда еще не были знакомы, а с Гнединым они давно друг друга знали.
Почти сразу стали дружить семьями – в частности, Михаил Яковлевич, который жил неподалеку от Анны Михайловны, в Черемушках, часто прогуливался вместе с нею по окрестным паркам и скверам. Разумеется, во время таких прогулок проговаривалось очень и очень многое.
Мы с Юрой были подальше друг от друга, в том числе территориально, – вспоминает Валентин Гефтер, – но все-таки виделись время от времени. Думаю, что на протяжении лет десяти нашего знакомства, до перестройки во всяком случае, жизни наших семей были неотделимы одна от другой.
Мы с Юрой были подальше друг от друга, в том числе территориально, – вспоминает Валентин Гефтер, – но все-таки виделись время от времени. Думаю, что на протяжении лет десяти нашего знакомства, до перестройки во всяком случае, жизни наших семей были неотделимы одна от другой.
Следует добавить, что Михаил Яковлевич Гефтер и сам был центром притяжения для немалой группы свободомыслящих интеллектуалов, в том числе молодых.
Еще одно семейство, ставшее для Лариных близким, «своим», – упоминавшийся выше Михаил Максимович Литвинов и его жена Флора Павловна. Здесь тоже функцию катализатора знакомства исполнил Гнедин: как мы помним, в 1930‐е годы, до своего ареста, он заведовал отделом печати в Наркомате иностранных дел – как раз при Максиме Литвинове. И компромат, который безуспешно пытались выбить из Гнедина на Лубянке, должен был лечь именно в литвиновское досье. Известно, что на рубеже 1930–1940‐х Максим Максимович ощущал едва ли не обреченность и был морально готов к тому, что за ним могут прийти в любую минуту. Вместо этого после начала войны он получил неожиданное назначение – послом СССР в Соединенных Штатах… Не коснулись репрессии и двух его детей, Михаила и Татьяны. А вот внук хлебнул-таки арестантской доли: Павел Литвинов, сын Михаила Максимовича и Флоры Павловны, в августе 1968‐го стал одним из организаторов и участников знаменитой сидячей демонстрации на Красной площади против ввода советских войск в Чехословакию.