«Среди малолеток я был один политический, – писал позднее Икрамов. – Малолетки – это те, кому не больше шестнадцати». Почти весь свой изначальный срок он отбывал во взрослом лагере – ИТЛ Гушосдора НКВД СССР № 2 в Чувашии, где все обстояло вот уж действительно «не по-детски» («Из тридцати трех работяг первой моей лагерной бригады в живых через два месяца осталось восемь»). При этом лагерь стал для него первым «университетом»: в роли наставников выступали сидельцы с приснопамятной 58‐й статьей.

У каждого из них на свободе были дети, как правило, старше меня; они не видели их лет по восемь-десять и не знали, когда увидят и увидят ли. Они любили меня, верили, хотели верить в мое счастье. В бараках после работы они подсовывали мне книжки: «Диалектику природы» и «Анти-Дюринг», Чернышевского, Белинского, «Историческую поэтику» А. Н. Веселовского. Они специально выписывали эти книжки из дома, после работы проводили для меня семинары, корили за ошибки и уклоны, которые я допускал в своих соображениях по поводу прочитанного. Они стыдили меня за «экономизм», за «вульгарное социологизаторство» и за многое другое, что было так же точно и просто сформулировано. Они очень верили в меня, преувеличивали мои способности, радовались моей элементарной сообразительности и юношескому любопытству. Я заменял им их детей, поэтому они не знали меры ни в похвалах, ни в упреках.

У каждого из них на свободе были дети, как правило, старше меня; они не видели их лет по восемь-десять и не знали, когда увидят и увидят ли. Они любили меня, верили, хотели верить в мое счастье. В бараках после работы они подсовывали мне книжки: «Диалектику природы» и «Анти-Дюринг», Чернышевского, Белинского, «Историческую поэтику» А. Н. Веселовского. Они специально выписывали эти книжки из дома, после работы проводили для меня семинары, корили за ошибки и уклоны, которые я допускал в своих соображениях по поводу прочитанного. Они стыдили меня за «экономизм», за «вульгарное социологизаторство» и за многое другое, что было так же точно и просто сформулировано. Они очень верили в меня, преувеличивали мои способности, радовались моей элементарной сообразительности и юношескому любопытству. Я заменял им их детей, поэтому они не знали меры ни в похвалах, ни в упреках.

Одним из тех воспитателей – надо полагать, из наиболее мудрых и просвещенных, – был Евгений Александрович Гнедин. Он, как мог, помогал Камилу и после их обоюдного (хотя в разное время и при разных обстоятельствах) возвращения в Москву. «Мой лагерный друг», называл его Икрамов в своем документальном романе-хронике «Дело моего отца».