Не взгляды как таковые его занимали, а человеческий смысл этих взглядов. Он доискивался этого смысла, не только вчитываясь, но и вслушиваясь, как бы проверяя ухом чистоту ушедших навсегда слов. Но, вероятно, прежде всего он хотел испытать соприкосновением с фактами жгучую потребность в справедливости, для какой «реабилитация» не самоцель, а лишь неизбежный компромисс с жизнью, которую почти всю вогнали, втеснили в казенные рамки. Почти – потому что есть еще воздух, небо, цвет, образ, противостоящие не человеку, а лишь тому в нем, что олицетворяет пробравшуюся в будни не-жизнь.

Квартира четы Гнединых в Петроверигском переулке (позже они переехали из центра города на Петровско-Разумовский проезд, между метро «Динамо» и Савеловским вокзалом) в некотором смысле тоже представляла собой оплот такого противостояния «не-жизни». Ларин откровенно восхищался свободной, демократичной, доброжелательной атмосферой, царившей в тех стенах:

У Евгения Александровича в доме была столовая, его там все знали, – они дома ничего не готовили. Имею в виду его самого, Надежду Марковну и их дочь Таню, которая иногда приходила. Евгений Александрович на лифте спускался в эту столовую, человек он был пожилой и его пропускали без очереди. У него с собой были такие судки, он в них набирал еды, и мы все садились обедать. В это время было много рассказов, шуток, воспоминаний о прошлом. Эти воспоминания для меня были очень ценны.

У Евгения Александровича в доме была столовая, его там все знали, – они дома ничего не готовили. Имею в виду его самого, Надежду Марковну и их дочь Таню, которая иногда приходила. Евгений Александрович на лифте спускался в эту столовую, человек он был пожилой и его пропускали без очереди. У него с собой были такие судки, он в них набирал еды, и мы все садились обедать. В это время было много рассказов, шуток, воспоминаний о прошлом. Эти воспоминания для меня были очень ценны.

Уже говорилось о том, что круг общения Гнедина очень скоро стал своим и для Ларина. Его воспринимали здесь именно что по-свойски – со всеми сопутствующими такому статусу правами и обязанностями. Юрий Николаевич впоследствии вспоминал:

У Евгения Александровича не было телевизора, и на 80-летие решили подарить ему телевизор, стали собирать деньги. А у нас денег не было абсолютно. Я говорю Флоре Павловне (Ясиновской-Литвиновой. – Д. С.): «У нас денег нет совсем!» Она говорит: «Юра, потом отдадите, когда будут». И телевизор у него появился.

У Евгения Александровича не было телевизора, и на 80-летие решили подарить ему телевизор, стали собирать деньги. А у нас денег не было абсолютно. Я говорю Флоре Павловне (Ясиновской-Литвиновой. – Д. С.): «У нас денег нет совсем!» Она говорит: «Юра, потом отдадите, когда будут». И телевизор у него появился.