Сам тот юбилей, отмечавшийся в 1978 году, тоже врезался нашему герою в память:
Пришло довольно много народу. Среди них такие люди, которые не очень часто появлялись у него. Анатолий Марченко, который уже отсидел сколько-то лет, Лариса Богораз. В день 80-летия ему позвонил Андрей Дмитриевич Сахаров. Мишка Славуцкая приходила, Лев Разгон.
Пришло довольно много народу. Среди них такие люди, которые не очень часто появлялись у него. Анатолий Марченко, который уже отсидел сколько-то лет, Лариса Богораз. В день 80-летия ему позвонил Андрей Дмитриевич Сахаров. Мишка Славуцкая приходила, Лев Разгон.
Как раз к тому времени, к другому юбилею – 90-летию Николая Бухарина, должна была закончиться, согласно предварительному плану, работа по переложению на русский язык его политической биографии. В итоге этот процесс занял четыре года, но завершить его собственными силами дуэт самодеятельных переводчиков так и не сумел. Вернее, не успел. «Мы перевели семь или восемь глав, и поняли, что не успеем к намеченному сроку, – вспоминал Юрий Ларин. – И отдали остальные – в Америке был такой переводчик Козловский». Благодаря усилиям автора, Стивена Коэна, русскоязычное издание его книги, хотя и не поспело к круглой дате, все же увидело свет. Сначала за океаном: первый вариант выпустило мичиганское издательство «Стрэткона», связанное с издательством «Ардис»; позднее книга вышла под маркой самого «Ардиса». Времена оставались небезопасными, «холодно-военными», так что переводческие журфиксы по четвергам нашли отражение в двойном псевдониме – «Е. и Ю. Четверговы»: именно так были зашифрованы в титрах имена Гнедина и Ларина. В разгар перестройки, сразу после официальной реабилитации Бухарина, книгу опубликовали и в Советском Союзе. Издательство «Прогресс» действовало уже абсолютно легально, но в выходных данных по инерции воспроизвело тех же самых выдуманных Четверговых.
Необходимо добавить, что за несколько лет до того, вскоре после выхода биографии Бухарина в русскоязычном «тамиздате», у Стивена Коэна начались затруднения с получением въездной визы в СССР. Пока его книга публиковалась на разных иностранных языках (переводных изданий по миру было немало), соответствующие ведомства у нас предпочитали не вводить санкции против автора, ограничиваясь мерами персонального за ним наблюдения и критическими выпадами в прессе. Например, «Литературная газета» как-то посвятила Коэну фельетон, озаглавленный с обезоруживающей рабоче-крестьянской прямотой – «Пакостник из Нью-Йорка». Однако в страну его все-таки продолжали впускать. И вдруг терпение иссякло.