Компоненты, происходящие из разных страт, включая театральную, удачно сошлись воедино, и выставка состоялась. Правда, ее открытие прошло не совсем в той обстановке, на которую рассчитывало руководство театра. Оно еще могло ожидать каких-нибудь эскапад со стороны особо ранимых приверженцев соцреализма (как раз незадолго до того, на обсуждении выставки братьев Волковых, имел место подобный прецедент: по словам Натальи Алексеевой-Штольдер, «кто-то пришел и начал обличать: „Что это такое, буржуазная мазня!“»). А вот к нашествию вальяжных иностранцев психологически никто готов не был.
Ольга Максакова так передает рассказ мужа об атмосфере вернисажа:
В 1982 году на выставку в Театре имени Ермоловой приехало почти все посольство Италии, и другие послы тоже были – благодаря Джованни. Главный режиссер театра пришел в недоумение: «Что происходит?» Валерий Волков ему только тогда сказал, что один из участников выставки – сын Бухарина. У Владимира Андреева волосы встали дыбом, он опасался непредсказуемых последствий… После этой выставки иностранцы, дипломаты и журналисты, что-то начали у Юры покупать.
В 1982 году на выставку в Театре имени Ермоловой приехало почти все посольство Италии, и другие послы тоже были – благодаря Джованни. Главный режиссер театра пришел в недоумение: «Что происходит?» Валерий Волков ему только тогда сказал, что один из участников выставки – сын Бухарина. У Владимира Андреева волосы встали дыбом, он опасался непредсказуемых последствий… После этой выставки иностранцы, дипломаты и журналисты, что-то начали у Юры покупать.
Была замечена экспозиция и некоторыми представителями цеха художественной критики – как минимум, будущими его представителями. Своим воспоминанием с нами поделился Михаил Боде, известный арт-критик и историк искусства, а в ту пору – студент МГУ.
Впервые я услышал о Ларине в 1982 году от своего двоюродного брата, художника Владимира Надеждина-Бирштейна. Он взял меня с собой на выставку Юрия Ларина и Евгения Кравченко, которая открывалась в фойе театра имени Ермоловой. Впрочем, не только рекомендация кузена подвигла меня на этот культпоход (я вообще-то не возлагал особых надежд на тогдашнее отечественное искусство). Дело еще в том, что как раз именно в тот год наше отделение истории искусства при истфаке МГУ обязали завести обязательный же для всех студентов-четверокурсников семинар «Художественная критика». Вряд ли наши предшественники подозревали о существовании возможности научить всех и каждого этому сугубо индивидуальному промыслу. Но в этом деле, видимо, был абсолютно уверен Александр Ильич Морозов, известный искусствоведческий чин в Союзе художников, который только что начал читать в МГУ свой курс по искусству от послеоктябрьской поры до наших дней. Он-то и дал нам, студентам, задание написать рецензию по поводу выставки того или иного художника-современника (ветераны не принимались в расчет – таково было условие). То, что я увидел на выставке в театре Ермоловой, буквально сбило меня с панталыку, тогдашнему студенту не к чему было «пристегнуть» то, чем занимался Юрий Ларин. Собственно, этому и была посвящена моя рецензия (она же курсовая), которая состояла из сплошных вопросов. Рецензия же на мою курсовую от ведшего семинар была короткой: «А вы знаете, что Ларин – сын Бухарина?» Что мне было ответить? «А это как-то отразилось на его живописи?»