Его состояние тогда было такое – день хорошо, день не очень. Иногда он не ходил рисовать, но не было такого, чтобы лежал в лежку. Вероятнее всего, испытывал какие-то недомогания, но не жаловался нам никогда.

Чуть позднее, тем же летом 1985-го, когда семья отдыхала в Звейниекциемсе, Ларин вдруг утратил способность речи, пусть и ненадолго; одновременно у него почти отнялась правая рука – хотя тоже вскоре восстановилась. «Об этом мне рассказала мама прямо на вокзале, когда я их встречала, – рассказывает Надежда Фадеева. – Она решила, что у Юры был микроинсульт».

Тогда же возобновились и усугубились проблемы с письмом – процесс этот становился мучительным: из текста выпадали или менялись местами буквы, порой недоставало сил закончить начатую фразу. Судя по сохранившемуся черновику письма, которое Ларин еще на рубеже 1984–1985 годов хотел отправить другу детства Юрию Мальцеву на Сахалин (мы не знаем, было ли оно в итоге отослано адресату), дисграфия развивалась у него на протяжении немалого времени. Едва разбираемым почерком на том листе было начертано:

Дорогой Юра! Пишу тебе это письмо долго, но не могу дописать. Со мной творится черти что – не могу дописать фразу, чтобы не было противно и больно. Тем не менее Инга просит запись рассказов о моей юности – и не могу это сделать. Я не могу сказать, что рука не пишет – исчезли неприятные ощущения в руке – именно ощущения, но не более – но все-таки рука не может писать бесконечно долго. Но когда я писал заявление в МОСХ по поводу мастерской, я писал хуже, тем не менее писал. Сейчас же мой почерк говорит о том, что все же… (здесь рукопись обрывается).

Дорогой Юра! Пишу тебе это письмо долго, но не могу дописать. Со мной творится черти что – не могу дописать фразу, чтобы не было противно и больно. Тем не менее Инга просит запись рассказов о моей юности – и не могу это сделать. Я не могу сказать, что рука не пишет – исчезли неприятные ощущения в руке – именно ощущения, но не более – но все-таки рука не может писать бесконечно долго. Но когда я писал заявление в МОСХ по поводу мастерской, я писал хуже, тем не менее писал. Сейчас же мой почерк говорит о том, что все же… (здесь рукопись обрывается).

К слову, Мальцев в ту пору и сам боролся с болезнью – у него выявили рак языка и гортани.

У Ларина же до точного диагноза дело никак не доходило.

Поликлинический врач сказала, что это нарушение мозгового кровообращения, но я понимала, что все гораздо серьезнее, – продолжает вспоминать ту ситуацию Надежда Фадеева. – Моя подруга-врач узнала, что в Москве есть два лучших невропатолога, и один из них – Давид Рувимович Штульман. К нему-то, сославшись на дедушку моей подруги (он, как оказалось, был учителем Штульмана), мы с Ингой, Юриной женой, и пришли. Рассказали ему обо всех симптомах, и надо сказать, что он уже сразу нас не утешил, а предположил самое худшее – опухоль. Надо было сделать компьютерную томографию, но в Москве в тот период таких аппаратов было всего три: в Онкоцентре, военном госпитале Бурденко и в Институте хирургии имени Вишневского. В «Вишневского» работала моя подруга, которая и помогла нам быстро осуществить обследование. Посмотрев снимки, Штульман сказал, что надо попытаться попасть в Институт нейрохирургии имени Бурденко. Назвал несколько фамилий хирургов, в числе которых был и Александр Николаевич Коновалов. Но легко сказать, а как это сделать? И опять наши друзья, и друзья друзей! Все помогали, понимая, что для мамы означало бы опять потерять сына.