Впервые я услышал о Ларине в 1982 году от своего двоюродного брата, художника Владимира Надеждина-Бирштейна. Он взял меня с собой на выставку Юрия Ларина и Евгения Кравченко, которая открывалась в фойе театра имени Ермоловой. Впрочем, не только рекомендация кузена подвигла меня на этот культпоход (я вообще-то не возлагал особых надежд на тогдашнее отечественное искусство). Дело еще в том, что как раз именно в тот год наше отделение истории искусства при истфаке МГУ обязали завести обязательный же для всех студентов-четверокурсников семинар «Художественная критика».

Вряд ли наши предшественники подозревали о существовании возможности научить всех и каждого этому сугубо индивидуальному промыслу. Но в этом деле, видимо, был абсолютно уверен Александр Ильич Морозов, известный искусствоведческий чин в Союзе художников, который только что начал читать в МГУ свой курс по искусству от послеоктябрьской поры до наших дней. Он-то и дал нам, студентам, задание написать рецензию по поводу выставки того или иного художника-современника (ветераны не принимались в расчет – таково было условие).

То, что я увидел на выставке в театре Ермоловой, буквально сбило меня с панталыку, тогдашнему студенту не к чему было «пристегнуть» то, чем занимался Юрий Ларин. Собственно, этому и была посвящена моя рецензия (она же курсовая), которая состояла из сплошных вопросов. Рецензия же на мою курсовую от ведшего семинар была короткой: «А вы знаете, что Ларин – сын Бухарина?» Что мне было ответить? «А это как-то отразилось на его живописи?»

В письме Стивену Коэну от 25 октября 1982 года Ларин написал:

Моя выставка пользовалась большим успехом в кругах интеллигенции, она была организована друзьями, в один из дней на выставке был концерт одной из лучших виолончелисток мира Наталии Гутман. Она играла произведения Шуберта, Шумана и Брамса.

Моя выставка пользовалась большим успехом в кругах интеллигенции, она была организована друзьями, в один из дней на выставке был концерт одной из лучших виолончелисток мира Наталии Гутман. Она играла произведения Шуберта, Шумана и Брамса.

И впоследствии Юрий Николаевич расценивал тот показ как свой первый публичный успех – пусть не оглушительный, но чрезвычайно для него значимый: «Признание ко мне пришло только в 1982 году».

Добавим, что благодаря именно этой выставке сотрудники Московского областного краеведческого музея, расположенного тогда на территории бывшего Воскресенского Ново-Иерусалимского монастыря в Истре (сейчас монастырь снова действующий, а институция под названием Государственный историко-художественный музей «Новый Иерусалим» обитает неподалеку, в специально построенном для нее комплексе), смогли пробить закупку нескольких работ Ларина в свои фонды. Не сразу, а только в 1986 году, как вспоминает Людмила Денисова, активно формировавшая в ту пору музейную коллекцию искусства ХХ века, но все же удалось утвердить в инстанциях приобретение четырех акварелей и одного холста. Это был первый случай, когда работы нашего героя оказались в музейном собрании.