На репетиции в костюмах Вацлав, который должен был сейчас находиться на сцене, а через минуту в зрительном зале, был все время обут в свои репетиционные ботинки с каблуками. Один из танцовщиков постоянно делал ошибки, и Вацлав прыгнул на сцену и поправил его. Но ботинки Вацлава были скользкими, он подвернул ногу, одним мучительным движением упал на спину и потерял сознание. На одну секунду мы все замерли, словно пригвожденные к полу. Не сломал ли он ногу? Если сломал, мы не хотели этого знать. Никто не осмеливался поднять его.

Один из американских рабочих сцены поднял его и отнес в его уборную. Началась ужасная суматоха. Были разосланы телеграммы, отправлены сообщения, сделаны телефонные звонки. Артисты стояли перед дверью и молча плакали: «Нижинский сломал ногу! Какой ужас!» Примчался Больм. В один момент все собрались там, явились словно из ниоткуда. Как только Вацлав пришел в сознание, его отвезли на машине «Скорой помощи» в клинику доктора Аббе, чтобы сделать рентгеновский снимок. Многие из артистов пришли туда в своей тренировочной одежде и ждали, пока не услышали, что у Нижинского только растяжение связок ноги, но, как минимум, шесть недель он не сможет танцевать.

Руководство было в отчаянии: в это дело было вложено так много денег, все турне уже организовано, сняты театры по всей стране. Перенос спектаклей на другое время означал огромные финансовые потери для «Метрополитен», и на карту была поставлена заработная плата ста пятидесяти человек. «Я должен танцевать, я обязан это сделать», — сказал Вацлав. Было решено, что репетиции будут продолжены, раз теперь труппа знает «Тиля», но его первое представление будет отложено до последней из трех недель нью-Йоркского сезона. Доктор Аббе не мог сказать, сможет ли Вацлав выступить в нем, но пообещал, что позволит Вацлаву танцевать во время турне. Поэтому артистам пришлось начать без Вацлава. Он работал в постели. Шли совещания по поводу программы, были улажены все другие вопросы. Обычно Вацлав был очень хорошим пациентом, теперь же, когда он повредил ногу, он стал очень капризным. Доктор Аббе ради выполнения своих указаний настоял на том, чтобы при Вацлаве находились дневная и ночная сиделки, но Вацлав не желал терпеть около себя никого, кроме меня и своего массажиста. Пришли Костровский и X., который, похоже, был учеником Костровского; они стали упрашивать, чтобы им позволили остаться, и пытались составить ему компанию. Я не была уверена в религиозности и аскетизме X., поскольку помнила его прошлое.

Среди множества цветов, которые были присланы Вацлаву, возможно, самая красивая корзина была от Анны Павловой, танцевавшей тогда в Нью-Йорке. Однажды утром она лично попросила меня к телефону. Расспрашивая о Вацлаве, она задала мне вопрос: «Пожалуйста, скажите мне правду: Вацлав Фомич сломал ногу, верно?»