В этом очень ясно сказалось влияние Прудона. Прудон несколько раз высказывался против восстановления Польши, в последний раз еще во время польского восстания в 1863 г., когда он, как выразился Маркс, проявил циничный кретинизм в честь царя. У Маркса и Энгельса это восстание пробудило, напротив того, их старые симпатии по польскому вопросу еще в революционные годы; они хотели издать по поводу восстания общий манифест, но из этого ничего не вышло.
Их симпатии к полякам, однако, не были лишены и критического отношения; 21 апреля 1863 г. Энгельс писал Марксу: «Знаешь, нужно быть толстокожим, чтобы восторгаться поляками 1772 г. В большей части тогдашней Европы знать падала с достоинством, порою даже с остроумием, хотя в общем она считала, что материализм определяется тем, что человек ест, пьет, как спит, выигрывает в карты или получает плату за подлость; но так глупо продаваться русским, как это сделали поляки, не стала бы ни одна аристократия». Но пока не могло быть еще речи о революции в России, восстановление Польши представляло единственную возможность ослабить влияние царя на европейскую культуру; соответственно с этим Маркс видел в жестоком подавлении польского восстания и одновременном продвижении царского деспотизма на Кавказе самые важные события европейской истории после 1815 г. На этих событиях он более всего останавливался в своем вступительном воззвании в той части, которая касалась внешней политики, и еще долго потом говорил с горечью о противодействии, которое встретило со стороны Толэна, Фрибура и других его предложение внести этот вопрос в порядок дня. Ему удалось, однако, сломить противодействие с помощью английских делегатов: польский вопрос остался в порядке дня.
Конференция собиралась утром в закрытых заседаниях под председательством Юнга, а вечером в полупубличных заседаниях под председательством Оджера. Вопросы, выяснившиеся уже на утренних заседаниях, обсуждались на этих открытых собраниях в более широком кругу рабочих. Парижские делегаты напечатали отчет о конференции и программу конгресса, которая встретила живой отклик в парижской прессе. Маркс отметил это с видимым удовлетворением. «Наши парижане, — писал он, — несколько изумлены тем, что именно параграф о России и Польше, которого они не хотели принять, и произвел наибольшую сенсацию». И еще лет двенадцать спустя Маркс упоминал с удовольствием о «восторженном отзыве» известного французского историка Анри Мартена об этом параграфе в особенности и обо всей программе конгресса вообще.