Но они вступили этим в решительный конфликт со своей собственной фракцией, и особенно с ее руководителями в лице брауншвейгского исполнительного комитета. Воздержание от голосования было со стороны Либкнехта и Бебеля действительно не практической политикой, а манифестацией морального характера, по существу вполне правой, но не соответствовавшей политическим требованиям момента. В частной жизни вполне возможно, и в некоторых случаях достаточно сказать двум спорящим: вы оба не правы, и я не вмешиваюсь в вашу ссору. Но это неприменимо к государственной жизни, в которой народы расплачиваются за споры королей. Практические последствия невозможности такого нейтралитета проявились в менее всего ясной и последовательной позиции, которую заняло «Лейпцигское народное государство», орган эйзенахцев, в первые недели войны. Это еще более обострило конфликт между редакцией, то есть Либкнехтом, и брауншвейгским исполнительным комитетом, который, с своей стороны, обратился за содействием и советом к Марксу.

Маркс уже в самом начале войны, 20 июля, следовательно, еще до воздержания от голосования Либкнехта и Бебеля резко раскритиковал в письме к Энгельсу «республиканских шовинистов» во Франции и писал далее: «Французов сле дует отколотить. Если Пруссия победит, то централизация государственной власти будет полезна для централизации рабочего класса. Немецкое преобладание переместит центр тяжести западноевропейского рабочего движения из Франции в Германию, и стоит только сравнить между собою движение от 1866 г. до настоящего времени в обеих странах, чтобы увидеть, что немецкий рабочий класс стоит выше французского и в теоретическом, и в организационном отношении. Превосходство его по сравнению с французским рабочим классом на мировом театре было бы вместе с тем торжеством нашей теории над теорией Прудона и т. д.». Когда Маркс получил запрос брауншвейгского исполнительного комитета, он, как во всех важных вопросах, обратился к Энгельсу за советом, и Энгельс, как и в 1866 г., определил тактику обоих друзей.

В своем ответном письме от 15 августа Энгельс писал: «Мне кажется, что дело обстоит так: Германия вовлечена Badinguet (Бонапартом) в войну за свое национальное существование. Если она потерпит поражение, то бонапартизм укрепится еще на многие годы, а Германии будет крышка, быть может, на целые поколения. Тогда уже не будет речи о самостоятельном немецком рабочем движении; борьба за восстановление национального единства поглотит все другое, и немецкие рабочие в лучшем случае окажутся на поводу у французских. Если победит Германия, то это, во всяком случае, будет концом для французского бонапартизма. Вечная распря из-за создания германского единства наконец прекратится, немецкие рабочие смогут организоваться совершенно в другом национальном масштабе, чем прежде, а французские рабочие, какое правительство ни сменило бы у них прежнее, несомненно, обретут большую свободу действия, чем при бонапартизме. Вся масса немецкого народа поняла, что дело идет в первую очередь о национальном существовании, и поэтому настроилась сразу за войну. Мне кажется прямо невозможным, чтобы какая-либо немецкая политическая партия при таких обстоятельствах проповедовала полную обструкцию à la Вильгельм (Либкнехт) и выдвигала на место главного соображения всяческие побочные доводы».