“Стыд и срам! – обвиняет их левак. – Они – предатели! Открыли свой дом реакционеру!”

Глава десятая

Глава десятая

Пинхас Розен в восторге от молодой писательницы. Он рассказал своим друзьям, что есть великолепная книга о Германии, и следует обратить внимание на ее автора – Наоми Френкель.

Он заинтересовал романом и Курта Блюмфельда, бывшего главу сионистского движения Германии.

Спустя несколько недель после встречи, он послал ей приглашение на обед.

Через окно холла гостиницы “Волны Кинерета” в Тверии министр Пинхас Розен и писательница Наоми Френкель смотрят на синие и серые тона озера, слепящие солнечными лучами. Они погружены в беседу.

“Уважаемая моя писательница, – министр чувствует глубокую душевную близость с ней, – Вам, которая росла и воспитывалась в Израиле, важно сидеть здесь и любоваться озером Кинерет. До сих пор я восхищаюсь этим пейзажем, хотя в стране я с 1924 года”.

Они сидели в глубоких креслах, напротив друг друга, и министр подробно рассказывал ей о сионистских предприятиях в Германии. Он считал чудом, что когда Ницше провозгласил о смерти культурной эпохи и смерти Бога, Всевышний не умер в сердцах сионистов и, конечно же, в его сердце. В период тяжелого испытания, они углубили свое мировоззрение. И когда весь мир отбросил поучения праотцев, они вернулись в мир праотцев новым путем. В разрушающемся мире молодые немецкие сионисты относились к своему движению, как хранительнице вечных ценностей.

Она говорит об ассимиляции германской еврейской общины. И министр вспоминает. Его друзья евреи удивлялись тому, что он постился пятнадцатого числа в месяце Таммуз, в день начала осады Иерусалима.

Он сказал им, что сионизм это, в первую очередь, возвращение к иудаизму. И это возвращение предваряет возвращение в Сион. Но по-настоящему мы вернемся туда из изгнания, когда там возникнет новый тип человека, новый иудей, отличный от того, кто вырос в диаспоре. Сионизм это не только национальное освобождение, но и личное и частное освобождение каждого еврея.

“Наоми, – продолжает он, – сионистская молодежь в Германии в то время обладала здоровым чувством юности и не думала о том, как можно найти и реализовать себя и свои идеалы в чужой, можно сказать, стране”.

Ей приятна мягкость и неторопливость его речи, сдержанный и негромкий стиль беседы, доверительность разговора. И никаких трескучих фраз.

“В детстве я понял, что жизнь не следует правилам разума и даже рассудка”, – министр втыкает ложечку в торт, неторопливо попивает кофе, и его голос воспитанника великой либеральной эпохи Германии возвращает ее к застольным беседам отца.