“Когда движение “ханаанцев” восторженно шумело о том, что у нас нет никакой связи с еврейскими местечками в диаспоре, я просто ощутила удушье. Поэт Йонатан Ратош основал движение “Иврим”, которое Авраам Шлионский назвал “Движением ханаанцев”, участвуя в диспуте, в кибуце Мишмар Аэмек. В своем же выступлении Йонатан Ратош вызвал обиду и боль у слушателей, потерявших в Катастрофе своих родных и близких. Без элементарной сдержанности он говорил, что потери евреев в диаспоре это их частное, а ни в какой мере не национальное дело. Ратош отрицал связь жителей Израиля с еврейской религией и с иудаизмом, и говорил о необходимости создать общую культуру народов этой части земли. Эта идея вызвала во мне резкое отторжение. Я стала искать выход и пришла к совершенно противоположному решению. Я ощутила, что я сама в диаспоре, в гибельном круговороте Катастрофы. Словно я – в концентрационном лагере. И образы прошлого ринулась в мой мозг. Их я пыталась обуздать некими конструктивными рамками”.

Она продолжает выступление, и завоевывает внимание аудитории.

“В первом варианте романа я поставила скамью на берегу моря в Тель-Авиве. На скамье сидели бойцы войны за Независимость, которые вернулись из тяжелых боев. Скамья для меня – символ людей, вернувшихся с войны и лишенных дома, духовного и душевного. Они не нашли здесь дом, ибо корни их в диаспоре. Этот “ханаанский период” после войны, вселил в меня чувство бездомности. Ведь “ханаанцы” утверждают, что мы лишены прошлого, и судьба еврейского народа, история его страданий, Катастрофа, нашего поколения не касается. И в государстве Израиль процветает идея, что мы, вообще, потомки финикийцев. В кибуце нас учат отрицанию диаспоры. Вкусила я судьбу евреев в собственной семье. Я репатриировалась из Германии, и корни мои там, на чужбине. И если в Израиле я – потомок ханаанцев, так нет у меня ни духовного, ни душевного дома, и нет у меня иного выхода, кроме уличной скамьи. Это ощущение бездомности было подавляющим в моей жизни. И я начала писать карандашом первую главу, и все время стирала и снова начинала. Примерно, три года я писала и зачеркивала написанный текст. Медленно, все же, пришла к следующему этапу. Обозначилась связь между “ханаанством” и евреями диаспоры. Все воображение и все образы облеклись в формы немцев и немецких евреев. Именно еврейство Германии – символ еврейской судьбы. С этого момента мной овладело сильное чувство, можно сказать, страсть – написать книгу. И я искала пути самовыражения. И вот начинает возникать ткань сюжета”.