“В небольшом замкнутом поселении я чувствую себя наблюдателем обширного пространства. Я наслаждаюсь гигантским спектаклем, в котором и я играю какую-то роль. Стороннюю, но все же роль. Здесь, в небольшом кибуце, я вижу в уменьшенном виде все страсти мира. Великие исторические события здесь более понятны, когда я наблюдаю их в зеркале души личности”, – так Израиль исповедуется ей в своей любви к кибуцу.
Он сам верит в свои идеи, в некий райский сад эмоций. Но для нее жизнь в кибуце далека от возвышенного идеала. Как бы ей хотелось вывести его из узких рамок жизни. Израиль увяз корнями в кибуце, и в его границах пытается вести войну во имя развития коллектива. Наоми старается хотя бы на время прельстить его жизнью в городе. Израиль не хочет об этом думать.
“Издалека я не смогу влиять на кибуц. Я должен быть в нем и бороться за свои идеи и принципы, – говорит он спокойным, но уверенным тоном, – эта форма жизни делает человека свободным”.
Спокойным голосом он пытается преодолеть разногласия между собой и любимой женщиной.
Всю свою жизнь в кибуце он живет не в ладу с коллективом. И при этом чувствует себя хорошо. Реальность, которая давит на него и предает его, подходит ему. Время от времени он сталкивается с подозрениями членов кибуца, испытывающих страх перед новшествами.
“Примитивность человека от отсутствия потребностей, – объясняет он свою позицию, – прогресс невозможен без возникновения желаний. Без них происходит стагнация общества”.
“Ты говоришь, что мы примитивны из-за малых потребностей, которые были у нас в дни нашей юности в кибуце. Потребности, что ли, превратили нас в людей культуры? – спрашивает она.
“Голод, неустроенность, нужда – не лучшие друзья нормальной жизни “.
Таково его мнение.
Сторонники и противники читают его статьи в газетах и журналах “Эхо”, “Врата”, “На страже”. Но и те и другие не воспринимают его острую критику жизни в кибуце.
Дома он погружается в кресло и на какое-то время замирает, погруженный в свои мысли.
Она волнуется за мужа. Собственный ум отделяет его от общества. Отклонения от идеологической линии кибуца подвергаются резкой критике. И Израиль острее ощущает свое одиночество.
“Наоми, дорогая моя, что ты для меня!”