Бедняки упрекают себя за то, что позволили Тилю умереть. Но неожиданно из группы стенающих женщин пружиной вылетает Тиль — «как наполненная воздухом игрушка». Он обманул смерть: его дух бессмертен.

Нижинский точно следовал программе музыки Штрауса: соответствие между озорной темой Тиля, исполняемой на кларнете, и его ужимками на сцене составляло суть произведения, но он усилил революционный аспект поведения Тиля — в программе Штрауса Тиль скорее досаждал каждому, чем подстрекал неимущих к бунту. Тогда как у Штрауса финал связан с ностальгическими воспоминаниями толпы о проделках Тиля, Нижинский предпочел представить воплощение духа Тиля в кульминационном моменте, напоминающем «Петрушку».

Балет продолжался всего восемнадцать минут. Когда занавес опустился, разразилась овация, приветствующая последний новый балет Нижинского, показанный на сцене. Утопая в цветах, балетмейстер и художник, взявшись за руки, вышли на поклон. Всего было пятнадцать вызовов. «C’est vraiment tres, tres heureux» («Это действительно очень, очень удалось»), — бормотал Нижинский. Даже Монте аплодировал из своей ложи. Ромола считала «Тиля» лучшей работой Вацлава. Вечер продолжил «Призрак розы» с участием Лопуховой и Гаврилова, а в заключение была дана «Шехеразада», где Нижинский без анонсирования танцевал партию Золотого раба. После спектакля репортеры потребовали ответов на вопросы. Флора Реваль сказала с величайшей преданностью: «Мне нравится танцевать в „Тиле“ больше, чем в каких-либо других балетах, и я обожаю свой костюм». Нижинский великодушно объявил Роберта Эдмонда Джонса «более великим колористом, чем Бакст».

Критик из «Мьюзикал америкен», патриот, настроенный против Русского балета, приписал «девять десятых успеха и быстрого признания» «Тиля» Джонсу, чьи декорации Нижинский «с удивительно здравым смыслом» использовал. Но хореографическую и драматургическую концепцию он нашел «невероятно мелко контрастирующей с раблезианской комедией, которая на сцене представляет неограниченный простор для воображения. Дух оригинала пропал во всех этих ярких средневековых снаряжениях». Но другие критики приняли балет более восторженно. Г.Т. Паркер из «Бостон ивнинг транскрипт» писал, что Нижинский «сохранил и в сути, и в образе воплощения аромат подлинного народного сказания». Один из рецензентов заявил, что балет «представлял собой комбинацию музыкального, изобразительного и хореографического искусства. Живость, глубина цвета были не менее поразительны, чем мастерство исполнения». Другой назвал балет «блестящим спектаклем, возможно, наиболее блестящим из всех, показанных Русским балетом в Америке… триумфом сценографии и хореографии». Ему вторили: «…полный успех». Исполнение Нижинского было отмечено как «прекрасный образец мимического воплощения» роли, которая ему «подходит совершенно». Карл ван Вехтен писал: «Лейтмотивом интерпретации Нижинского была веселость. Он был столь же авантюрен, как и само произведение в целом; он воплотил дух Жиль Блаза». Может быть, часть восхвалений следут отнести не только к тому обстоятельству, что этот балет создал и танцевал Нижинский, но и к тому, что это — первый балет труппы Дягилева, премьера которого состоялась в Соединенных Штатах. «Тиль Уленшпигель» также стал единственным балетом труппы, который Дягилев никогда не видел.