Балет выступил в Провиденсе, Нью-Хейвене и Бруклине, а затем в Спрингфилде, где труппа присутствовала на футбольном матче, по этому поводу Нижинский заметил репортерам, что футбол и балет Дягилева объединяет то обстоятельство, что общая работа в команде значит больше, чем отличная, но индивидуальная деятельность одного человека. Следующая остановка была в Бостоне, где гастроли открылись 6 ноября. Как только Нижинский приехал, поползли слухи о том, что он дезертировал из русской армии. Они дошли до газет, которые опубликовали якобы высказанную им мысль о том, что он готов идти воевать и не уверен, имеет ли право артист на освобождение от военной службы. Из друзей в Бостоне находился художник Сарджент, рисовавший Нижинского в 1911 году в Лондоне. Г.Т. Паркер из «Транскрипт», написавший содержательную рецензию на премьеру «Тиля» в Нью-Йорке, теперь получил возможность продолжить знакомство с Русским балетом на родной земле. Самым выдающимся было представление, прошедшее 9 ноября.

«В „Клеопатре“, — писал Паркер, — мистер Больм пластически сыграл мужественного, пленительного, обреченного [sic] невольника с таким большим подтекстом, с такой убедительной иллюзорностью, с такой раскаленной добела силой внушения, что почти возвысил образ Амуна от мелодрамы до трагедии. Произнесенное слово едва ли могло бы более красноречиво выразить человеческую радость, внезапную тревогу, просьбу, душераздирающую скорбь, чем пластическое изображение, также составлявшее половину танца мисс Соколовой. Что касается Клеопатры, так же, как и Тамары, то в индивидуальности мисс Реваль и ее позах проглядывает вероломная и чувственная царица, но недостаток технических возможностей и однообразность чрезвычайно ограничивают исполнение. Однако признанная Рубинштейн едва ли лучше справлялась с ролью».

Зрители были настолько распалены страстным выступлением Соколовой, что громко вызывали ее на поклоны, которые по правилам этикета предназначались Реваль и Больму.

В «Призраке розы» Паркер отметил «изящные пируэты, которые, кажется, требуют не столько физической ловкости и точности, сколько внутреннего подъема; антраша, рассекающие воздух в мгновение ока, в то время как ноги соединяются в легком касании; прекрасную и проворную игру рук, головы и тела в безупречной гармонии и плавном ритме; исходящий от всего воображаемый аромат — танец дымки и света туманной ночи, танец как сублимация чувства в девичьих фантазиях. Эти невидимые искры возбуждали и мисс Лопухову».

И наконец, Бостон открыл другую сторону гениальности Нижинского — «острые восприимчивые ум и чувства» в его исполнении «Послеполуденного отдыха фавна»: «Это странное видение — столь же неподвижное, как и почти безгласное — языческое и примитивное, но все же ультрасовременное и немного извращенное, фантастическое. Такого искусного перевоплощения, исполнения, иллюзии может достичь только Нижинский, мускулистый и утонченный. У итальянцев есть слово, определяющее качество, которое привлекательно для них даже в цветке необычной красоты. Это — morbidezza»[357].