Гарантийный фонд был создан, и Русский балет танцевал в Ричмонде, приехав из Филадельфии. Затем по одному разу спектакли были показаны в Колумбии и Атланте, где Нижинский получил предписание в десятидневный срок явиться в Петербург в распоряжение российского военного командования. Это казалось абсурдным и невозможным, но — после одной-двух репетиций с Гавриловым — он возвратился в Вашингтон, где в русском посольстве смог выяснить положение дел. Его освобождение было подтверждено, и он вновь присоединился к труппе в Новом Орлеане в начале декабря. Пока он отсутствовал, Гаврилов танцевал в «Призраке розы» под его именем.

В Новом Орлеане Ромоле из любопытства захотелось посетить прославленные бордели. Хотя Вацлав сопротивлялся из «уважения к женщинам», она настояла, и Нижинский очень деликатно отнесся к обитательницам этих заведений. «Он разговаривал с ними, угощал напитками, а они с удивлением обнаружили, что другого интереса у него к ним нет». Позднее Нижинский написал в своем «Дневнике»: «Я пойду в публичный дом (в Цюрихе. — Р. Б.), потому что хочу понять проституток. Я хочу понять психологию проститутки… Я заплачу им, но ничего не буду с ними делать».

Репертуар Русского балета часто определялся тем, что предпочтительнее для конкретного города — и чем, в свою очередь, это обусловлено. Неудивительно, что «Шехеразаду» нельзя было показывать на Юге из опасения оскорбить чувства зрителей. Труппа двигалась по маршруту: Хьюстон — Остин — Форт-Уэрт — Даллас — Талса — Уичито — Канзас-Сити — Де-Мойн — Омаха. В Де-Мойне небольшой размер «Колизея» не позволил использовать декорации Бакста в полном объеме — например, «Шехеразаду» показали без тяжелых драпировок, — но это не помешало Русскому балету произвести «впечатление изящества, легкости, гибкости, силы и ослепительного блеска, которое не скоро забудется». Обозреватель «Де муан режистер» писал, что Арлекин Нижинского был необходим, «чтобы убедить публику в том, что он — действительно человек», ибо в «Шехеразаде» он был «гибким и сильным животным… пантерой… воплощением чего-то ужасного в человеческом обличье». Между двумя этими балетами шли «Сильфиды» с Лопуховой и Соколовой: «Эти дамы легки, как дуновение ветра». Хотя партер не был заполнен, но второй ярус — был, что доказывало слишком высокую стоимость лучших мест — 3,5 доллара.

На ведущих танцоров падала очень большая нагрузка, да и вся труппа была изнурена условиями турне. В практику Дягилева входило предоставление «передышки» только Карсавиной и Нижинскому, и то редко, а дублеры были скорее исключением, чем правилом. Теперь Гаврилов стал «вторым Нижинским», и Вацлав начал готовить других танцоров к исполнению главных партий. Эту возможность получили Зверев, Кремнев, Соколова и Немчинова. Соколова, например, была назначена на роль Девушки в «Призраке розы», что сочла для себя большой честью. К ее огорчению, дебют в этой партии следовал за ее выступлением в роли Таор, поэтому ей пришлось спешно снимать свой коричневый грим и выходить на очередной поклон, не разгримировавшись до конца. Публики была в восторге, а она расстроилась. «Танцевать „Призрак розы“ с Нижинским было очень страшно. Он всегда совершал что-нибудь неожиданное: мог подбросить меня в воздух и поймать, когда я падала, или убрать свою руку во время поддержки в арабеске. Если бы после этого я не устояла на месте, общая картина и атмосфера были бы нарушены. К тому же он тяжело дышал».