Могла ли я без восторга слушать такие речи? Все это радовало мое сердце совершенно непритворно. Но, может быть, не будь у нас тайной надежды на циркуляр десятого мая, о котором Соукун умолял молчать, вряд ли песни эти достигли бы цели. Теперь же мне казалось, что наше счастье обоюдное: Кулицкий с Щаврами обеспечен, а мы избавлены от него. Уловив во мне готовность согласиться, как ловкий игрок, он поднял цену второй половины прибыли до пятнадцати тысяч, значит, за всё полагалось двадцать пять тысяч. Я колебалась, возражала, но потом согласилась, но накинула и на Щавры еще пять тысяч за наш лес, который иначе мы бы, будто, не хотели продавать ему. Так мы и договорились: его долг стоит двадцать пять тысяч, и верхи Щавров стоят двадцать пять тысяч, что с банковским долгом в тридцать тысяч доводило стоимость центра до пятидесяти пяти тысяч. Участь его в этот вечер Екатеринина дня была решена, и в этот раз навсегда! Сознаюсь, я чувствовала себя немножко в роли макиавелли, и меня даже это чуть-чуть забавляло. Ведь Кулицкий считался таким feiner Cooditor[290], что всех проведет. Теперь же, утаив от него указ, благодаря которому нам и не страшно терять Щавры, мне казалось, что мы его проводим.

Тетушка, узнав, что вопрос с Кулицким и Щаврами закончен, одобрила меня. Она всегда говорила, что Кулицкий опасный и не желательный элемент. Что, если он не обманул нас, пощадил, то из-за особой будто бы к нам симпатии, что нисколько не исключало возможности при первом неблагоприятном обороте дела круто переменить фронт.

Витя, приехав из Дубна, сначала испугался, узнав, что дело уже закончено и слово Кулицкому дано. Он хотел протестовать, но Соукун успокоил его: только что приехал из Луненца еврей, который дает сто тысяч за двести незаселенных десятин близ местечка, не говоря о ста пятидесяти тысячах Рейзенберга за тридцать десятин, да еще семьдесят тысяч за пятнадцать заселенных десятин. Но все эти сделки и объявление указа десятого мая возможно только, когда Кулицкий уедет, иначе тогда от него не отвязаться, и он таких натворит шахер-махер, что испортит все дело! (И куртаж Соукуна очутится в кармане Кулицкого, добавила бы я). О, так нужно было! Уверяла я Витю: тогда понятно, почему так фатально срывались все сделки на центр! Только таким образом его продажа является нашим спасением и моральным освобождением от опеки Кулицкого![291]

Оставалось еще согласие Шолковского, но за него я была спокойна. Еще из Петербурга он говорил о желательности расстаться с Кулицким, роль которого с заключением купчей должна быть закончена. Он тогда же говорил, что гарантирует нам не менее десяти тысяч для этой операции. И, действительно, запрошенный письмом Шолковский выразил свое полное сочувствие и обещал приехать немедля, «чтобы разобраться в условиях». Но по обыкновению забыл приехать, и в день, назначенный к приезду, телеграфировал уже из Петербурга, что приедет через две недели. Поэтому, если бы мы стали его дожидаться, Кулицкий успел бы нам трижды посадить на голову своих заместителей.