Мы не останавливались на этих соображениях, мы были свободны, избавлены от опеки Кулицкого, а Соукун продолжал нас уверять, что дело пойдет отлично, «это факт», твердил он и, как припев, постоянно добавлял: «И все будет хорошо». Он считал, что Кулицкий именно теперь и сможет нам быть полезен, так как он не успокоится и клялся, уезжая, сорвать с нас еще несколько тысяч куртажа, а с этой целью на дне морском разыщет нам всяких покупателей, даже на розги в сарновском лесу.

Дерюжинский иначе отнесся к этому вопросу. Поздравляя в письме и одобряя нашу решимость, он все же выражал опасение, сможем ли мы, оставшись одни, без такого, несомненно, умного и энергичного человека, справиться с сложным и рискованным делом? На умение Соукуна он, видимо, не рассчитывал, ведь только благодаря Кулицкому мы сумели в три месяца погасить семидесятипятитысячную закладную «из ничего», так как Дерюжинский, распродав за двадцать лет весь лес, был убежден, что лесу больше нет и, встретив в Петербурге наших друзей, с сокрушением сердца высказывал свои опасения за нас вообще, так как он говорил: «Мне просто жаль, что им понравилось мое имение, в котором ничего, кроме болот, не осталось». Поэтому смелость одним справляться без фокусника, умеющего втирать очки, была тем более рискованной.

Заполучив у нотариуса свои драгоценные документы, Кулицкий еще пришел нас благодарить, не помня себя от радости. Вечером же он пригласил Фомича и Горошко в ресторан и угостил их хорошим обедом с вином. Оба гостя стонали и охали. За что этому фокуснику такое счастие? Другой всю жизнь работает и не может гроша отложить про черный день?

– За гениальность, – уверял Кулицкий, – не так-то просто быть комбинатором.

– Комбинации не трудны на чужой счет, – бормотал Фомич под хмельком и вообще просто не мог себе уяснить, как определить наш поступок. – Конечно, задача была нелегкая; дело хорошее сбросить с шеи такого вампира, но он бы взял и подешевле, если бы еще подождать! Совершенно напрасно так погорячились!

– Да он бы взял всего и десять тысяч, может быть, – вздыхал Горошко, – это видать, но продал бы свое право такому собутыльнику, от которого бы потом никак не отделаться: ведь двести рублей в месяц до конца ликвидации не шутка (!), а когда же она кончится? Останется три десятины, кляузник на суде докажет, что ликвидация не кончена, так всю жизнь пенсионер на шее и просидит!

Слушая эти разумные речи, мы с Витей присудили: Ивана Фомича с первого января от Щавров отставить. Стать ему ревизором в сарновском лесу, но только раз в месяц приезжать из Минска, ревизовать проданный и непроданный лес. Горошко собираться в Сарны насовсем. Это страшно его обрадовало. Затем мы закончили в Минске еще другое дело. Снабдили Рапопорта доверенностью. Он уезжал в Петербург к Дерюжинскому, отвозил ему недоплаченные им сорок тысяч и еще десять тысяч, которые он нам одолжил до весны. Таким образом двадцатого декабря вся наша закладная была погашена, и запрещение на имение снято. Николай Федорович был очень доволен и взятые им вперед проценты вернул нам обратно. Не радовались только теща с генеральшей: они так были уверены, что мы не выдержим, и всех убеждали ничего с нами не предпринимать, потому что они осенью вернутся в имение и выгонят нас. Их особенно возмущало, что мы расплатились с ними капиталом, взятым из Сарн же: это приводило их в нескрываемое негодование и, не стесняясь, они жалели бедного Рапопорта, которого мы будто бы «здорово надули», продав ему за шестьдесят пять тысяч лес, когда на сарновской даче никакого леса нет! Кулицкий был прав: теща не выдержала, слегла, и для поправленья здоровья ее пришлось увезти на всю зиму за границу.