Случай этот был возмутителен! «Добрейший человек, но бешеный характер!» – отзывались о нем снисходительно. До сих пор мы все же, имея с ним дело, не соприкасались интимно, а теперь жить в одной усадьбе, рисковать подобными выходками, да и вообще иметь в деле уже не куртажника, а подобного участника, было совершенно недопустимо! Он понижал марку нашего дела! Но как быть? И Тетушка, и сестра соглашались со мной, но и их смущало выбросить Кулицкому двадцать тысяч! Да и как заговорить с ним? Предложи двадцать тысяч, потребует тридцать. Выручила моя наперсница, очень разумная женщина. Антося понемногу за эти два года совсем вошла в курс наших дел и с полуслова поняла теперь, в чем дело. На другое же утро она, как бы невзначай, встретив Кулицкого во дворе, заговорила с ним о Щаврах, своей родине. Кулицкий сам сообщил ей свое намерение купить Щавры ценою своей доли в Сарнах, но, пояснял он, наша безрассудная смелость пугает его. Сумеем ли мы справиться без него с таким сложным делом и четырехтысячным долгом? Ведь из восьми тысяч шесть тысяч десятин песков из-под леса, их продать абсолютно нельзя! Заливных лугов всего четыреста десятин, остальное болота. Ему, видимо, было стыдно, что мы отдаем ему Щавры, прекрасное имение за прибыль, которой он сам не мог верить. Словом, в шакале заговорила человеческая совесть! Но Антося ловко и горячо стала его уговаривать ухватиться за такое «благодеяние», подумать о своей семье, закрепить за ней вечный, чудесный кусок земли, такого счастья второй раз в жизни не дождешься! Кулицкий стал сдаваться. «И, наконец, пан Кулицкий, – заключила она, – как Вы здесь не корчите из себя пана да хозяина, а все знают, кто здесь господа! А в Щаврах другое дело: вы себе купили имение, и вы там хозяин!» Последний аргумент, кажется, оказался самым веским. Кулицкий всегда старался всех уверить, что он владелец пятой части имения Сарны, а не гадательно его прибыли.

Но Антося хорошо знала положение наших дел и так ясно сумела поставить ему все точки над i, что, не откладывая, вечером же, он явился ко мне и заговорил осторожно, издалека, спрашивая, действительно ли Витя будет согласен купить его долю, заплатив за нее Щаврами? Я приняла озабоченный вид: «Согласится ли Виктор Адамович отдать Щавры, которые мы ценим гораздо дороже – большой вопрос, конечно. Но я попробую. Я-то и согласилась бы, но Виктор Адамович вряд ли согласится!»

Кулицкий, в душе побаивавшийся Витю, знал, что он очки ему не вотрет, я же пойду на всякие сентиментальности ради сохранения усадьбы в Щаврах, поэтому началась песня: он купит Щавры не для спекуляции, а чтобы сохранить кусок хлеба для своей семьи, он напишет купчую на имя жены, брата, отца, словом, на всех членов семьи по шестьдесят десятин (допускаемое землевладенье полякам), чтобы отнюдь не продавать Щавры: он выпишет из Мозыря старика отца-садовода, который разобьет фруктовые сады на тех пустырях, которые за оградой усадьбы прилегали к лесу; он сам бросит свою скитальческую жизнь комиссионера, вечно в погоне за куском хлеба, станет человеком, примется работать в поте лица, пахать и яблони сажать, и детей своих, шестерых удалых хлопцев, приучит к работе. Они будут беречь старые липы щавровского парка, они будут окапывать и очищать чудесные груши бер и белые сливы в саду, холить и подрезать красивые живые изгороди и декоративные деревья сквера.