Мы решили не медлить, и десятого декабря, проводив Тетушку и сестру в Петербург, сами прибыли в Минск писать нотариальную запродажу. Ожидавший нас в Минске Кулицкий немедленно прибыл к нам в «Гарни». Он, видимо, очень опасался, что мы раздумаем, опомнимся, или друзья нам объяснят: «Отдать Щавры за призрачную, почти невозможную прибыль!? Это же безумие!» Как нарочно, вскоре по приезде, при Кулицком, мы получили телеграмму Горошко из Щавров: он спрашивал, согласны ли мы уступить Щавры по тысяче двести тридцать пять рублей за десятину? Кулицкий даже изменился в лице, горячо заявил, что слово ему уже дано, и просил разрешенья срочно вызвать Горошко в Минск во избежание осложнений. Вечером прибыл Горошко и сообщил нам, что покупатели, как всегда, успели уже съехать на двести двадцать рублей и отказывались платить проценты в банк до купчей, которая откладывалась до октября: обычная канитель. Но Кулицкому об этом не докладывалось, и он горячился все более и более. Словом, казалось, наши роли поменялись, не мы были его жертвой, а, скорее, он, если продажа земли евреям в Сарнах будет разрешена.

Вечером приехал и Шолковский. Когда Витя сообщил ему тайну Соукуна, он был растроган до слез от счастья, ибо сознался нам, что совершенно запутался с процентами и векселями. Он был очень доволен расстаться с Кулицким чужими руками, но даже дожидаться этой процедуры не имел времени и, перехватив у Вити «дружеский вексель в одну тысячу рублей», немедля поспешил к себе обратно в Бобруйск, только расписавшись на договоре первого января о своем согласии.

Тем временем Кулицкий спешно составлял у нотариуса все нужные бумаги, отказную, запродажную и даже официальную благодарность, в которой он называл Щавры щедрым даром и двенадцатого декабря, ровно через год после наших щавровских купчих на станции Крупки, мы подписывали все эти бумаг и в этот раз расставались с Щаврами навсегда! Правда, купчая была отложена до октября следующего года, потому что первого октября 1912 года истекало три года владения Щаврами, а тогда при уплате пошлины выключался тридцатитысячный долг банку, что сильно отражалось на бюджете Кулицкого, нам же давало время снять запрещение Филатовой в девятнадцать тысяч да еще внести тринадцать тысяч за выкупных, что ставилось нам банком в условие. Но, по крайней мере, с первого января все расходы по банку, налогам и администрации в Щаврах всецело отошли от нас, уж не говоря о ежемесячной двухсотрублевой пенсии. Но за какую сумму был продан Щавровский центр, т. е. чему фактически будет со временем равняться одна пятая прибыли, была задача для нас преждевременная, возможно, что и нулю с минусом.