Ответ от рыбаков пришел самый благоприятный. Фучиковский хотел заехать и к ним в Прагу. Они писали, что уже в марте приедут и привезут с собой несколько экземпляров золотистого карпа, столь славящегося у князя Шварценберга. «О, Сарны! – говорил старый чех восторженно. – На мой взгляд иностранца им цена шестнадцать миллионов! Примените культуру интенсивную, привлеките людей, умеющих работать, и вы увидите, что будет через пять лет!» Пять лет! Но как продержаться эти пять лет, когда, не получая доходов, одних процентов тридцать шесть тысяч ежегодно?

Соукун был в полном восторге! Десять процентов за то, что уговорит своих друзей приехать в Сарны! Он не жалел сил и времени, строча длинные послания за границу. Кроме того, он являлся к нам и с местными предложениями. Так, начальник дороги Шмидт решил строить в Сарнах шпальный завод. Требовалось сто тысяч. Семь вершков сосен по рублю. Увы, такого количества у нас не было. У Розенберга на стеклянном заводе в Охотникове выходит дров на сто двадцать рублей в день. Он согласен попытаться отоплять торфом. Пока, уезжая в Петербург, повез с собой образцы торфа, чтобы дать исследовать их тепло. Соукун поехал в Ровно к командиру второго корпуса, чтобы расширить Шубкинский лагерь, там вынуждены выселять крестьян, получаются большие убытки и неприятности. Нельзя ли им отвести у нас земли? Соукун немедля подал об этом заявление, да и не раз еще ездил из-за этого Шубкинского лагеря!

Из Киева Витя поехал в Луцк окончательно сдать свою должность, так как двадцать первого декабря вышел указ о его отставке с причислением чиновником пятого класса при киевском генерал-губернаторе.

Очередные наши дела тоже шли отлично. Рапопорт прислал нам двести рублей за право с полверсты дороги к полустанку Страшево. Право погрузки леса он выхлопотал сам. Кроме того, он закупил у нас десятин тридцать леса на дне озера в лесу. Мы с Витей ездили на это озеро в чудный зимний день. Иней густо висел на каждой ветке. По краю озера стояли дубы такой толщины, что не охватить. Их рубить нельзя было. Рапопорт дал нам тысячу рублей в задаток, что с двенадцатью тысячами могилевского взаимного кредита нам помогло справиться с очередными платежами за январь и февраль.

В конце января мы получили тревожные письма Оленьки о здоровье Тетушки. Тогда все очарование нашей жизни как-то омрачилось. Все мысли сосредоточились на здоровье дорогой Тетушки и тревоге, которую переживала сестра, призывавшая нас. И хотя Леля нас успокоил рядом телеграмм, но мы все же решили съездить в Петербург, зная, как наш приезд обрадует и успокоит их. У Лели также не все было благополучно. Он писал нам 20 января: