«У нас было очень тревожно. И Тетя меня тоже беспокоила. Теперь ей гораздо лучше. Сердится, что Оленька тебя потревожила. Навещал их несколько дней подряд. Завтра буду у них обедать. Ольгу Владимировну третьего дня свезли в лечебницу. Вчера я был у нее. Очень тяжело больничное одиночество; посетителей пускают только с двух до шести. Сейчас мы узнали по телефону, что сегодня утром ей уже сделали операцию, вероятно, такую, которая будет предшествовать более серьезной; ей вставили в желудок трубку, которой будет подаваться пища, т. к. пищевод перестал совсем действовать и через него ничто не проходит. Шунечка сейчас поедет и узнает подробности операции.

С интересом читаю твои письма. Только с князем Голицыным дело, вероятно, не пойдет. Олечка выздоровела, и карантин у нас снят. Кажется, и у Оленьки не заразительная болезнь, так что дети могут навещать бабушку. Целую крепко. Жду вас».

В последних числах января мы оба были в Петербурге. Насколько радостно, как всегда, было наше свидание с родными, настолько вскоре затем нас осыпали мелкие, но жгучие неприятности, точно мы вошли в какую-то зону, составленную из булавочных уколов, и весь февраль в Петербурге прошел для нас в таком состоянии.

Не вспоминая личного и семейного (многие неприятности касались семьи или наших друзей), я упомяну здесь только о двух неприятностях, связанных с нашим делом, а именно: Филатовы, так выручившие нас в июле, не дожидаясь годового урожая, не внимая тому, что им была выдана годовая закладная (процедура, стоившая нам тогда немало денег) вдруг потребовали немедленного возвращения их девятнадцати тысяч под предлогом, что Витя не предоставил Филатову в благодарность места. Последнее было мудрено, потому что рекомендовать этого типа было очень рискованно. Это был человек более чем неуравновешенный. Кандыба писал нам отчаянные письма, потому что Филатов требовал эти деньги через него, и на все попытки убедить его, что он может их требовать только в назначенный срок, грозил вызвать Витю на дуэль (обычный его прием), a Кандыбу избить плетью. Перепуганное семейство Кандыбы боялось выглянуть на улицу, а сам он, сознавая, что уступить этому нахалу, значило пустить по миру Веру с детьми, все же умолял нас уступить, ибо так было страшно! Но мы твердо отвечали, что знаем свой годовой срок и не боимся никаких угроз, хотя Филатов грозил приехать в Сарны с секундантами. Кандыба был вынужден искать спасения у пензенского губернатора, заявив ему об угрозах уличного скандала.

Другой неприятностью явилось известие, что Кулицкий перевел половину Щавров на имя своей жены. Когда же он засел в клубе, вновь предавшись своей страсти к картам и собрался покрыть проигрыш, продав свою половину в Щаврах, оказалось, что предусмотрительная мамаша шести его хлопчиков перевела на имя какого-то родственника и свою половину, и его тоже, воспользовавшись доверенностью, выданной им три года назад, о которой он давно забыл. Кулицкий писал нам по этому поводу отчаянные письма, просил заступиться за него, усовестить его жену, но мы, конечно, от этого уклонились.