На другой день Граве продолжал свой путь в Луцк, а Карл Иванович засел писать доклад князю. Писал он его весь день и всю ночь до четырех часов утра. Вывод, к которому он приходил, начинал даже его самого смущать! Теперь, при более пристальном подсчете, доход с лугов (четыреста десятин заливных и ‹…› болотных) доходил у него до шестидесяти тысяч рублей.

Еще не зная по опыту, сколько можно поставить стогов сена с этих лугов фактически, а не теоретически, и вообще, чему равняется доход в Сарнах, мы не могли опровергать эти цифры, так как Янихен увезла с собой всю свою канцелярию, то есть приходно-расходные книги, а Соукун всегда неопределенно мычал в ответ или говорил, что одна Янихен знала про доход, потому что книги вела всегда сама. Но все же мы хорошо знали, что подобных доходов нельзя было ожидать от лугов! И мы не раз и не два высказывали Лепину сомнение в подобной расценке. Тогда Лепин упрекал нас в неумении вести хозяйство: «Оно не дает вам дохода, потому что вы его ведете примитивным способом; ваше хозяйство с Соукуном никуда не годится, ваши луга и леса травятся жидовскими коровами». И вообще Лепин постоянно ставил нам в пример образцовое хозяйство, которое он вел у князя в Вяземах и беспощадно критиковал наше хозяйство «пастушеского типа», забывая, что за одну зиму мы и не успели бы что-нибудь изменить в нем. Витю огорчала такая критика. Я же чувствовала себя, как «кот Васька, который слушает, да ест». Меня именно и пленял в Сарнах «пастушеский тип» хозяйства: эти нераспаханные пастбища и луга, по которым свободно паслись и наше, и поселковое стадо.

Правда, доход от них не умопомрачителен (шестьдесят тысяч)! Но зато какой сытый-красивый скот! Как покойно знать, что зимой он не превратится в тасканскую породу, имея сена вволю. Доход? Нужен доход на покрытие расходов и процентов, ну поэтому мы и привлекаем людей, которые сумеют его нам дать из торфа и лесных пней, устроят заводы, расширят хмельники, сады и огороды, не трогая лугов, не вводя «рациональную культуру», не взрывая плугом эти пастбища и луга! Быть может, во мне говорил атавизм, происхождение от пастушеского племени, для которого ширь степей и красота лугов дороже вспаханных полей?

Не люблю я ни сева, когда кони надрываются на тяжелой однообразной пашне; ни жнитва, когда спины жниц согнуты под палящим зноем, и тяжелые снопы складываются в пятки; ни осенью – всегда опустелых полей, кочкастых, жестких, под колючими подрезанными стеблями соломы. И все это еще в лучшем случае, а в нашем саратовском климате за все эти труды еще получаешь в награду пустые закрома! Боже мой! Раздобыли себе такое идеальное имение, и его продавать!