Прежде чем приступить к нарезке плацев, Померанц отвел обещанное поселку новое кладбище. Отец Петр освятил его. Витя с Димочкой присутствовали на церемонии. За этими делами мы не забывали, конечно, и хозяйства. Работа кипела и в саду и, в особенности, на громадном хмельнике. В ожидании прекрасного урожая трав мы уже выписали из Киева косилку, приценивались к жнейке и вообще так увлекались всеми этими работами и быстрым ростом всего посеянного, что забывали иногда, что главный вопрос, вопрос о закладной у нас еще не решен, что летом нас ожидают жгучие неотложные сроки. Правда, Ситкевич, поверенный Шидловского, предлагал нам в обмен за Сарны доходный дом в Киеве, на Театральной площади, и двести тысяч доплаты. Но Соукун протестовал:

– Неужели вы согласитесь продать Сарны даже за миллион?

– Достаньте нам стотысячную закладную, тогда не продадим, – возражал Витя, зная, что Соукун тормозит все наши попытки достать закладную Янихен. Но старушка зажилась на Ривьере, теперь ее ожидали не ранее половины июня, а он, чтобы дождаться ее, заговаривал нам зубы, суля закладную какого-то купца Чайкина в Киеве, и дело поэтому нисколько не двигалось, а в половине июня нас ожидало погашение векселя в три тысячи в Могилеве. Устроить это дело обещал Иван Фомич, продолжавший сильно интересоваться Сарнами, надеясь вложить в них свои деньги, так что и этот вопрос нас не очень тревожил.

Мы с головой ушли в хозяйство, когда вдруг получилось письмо Голицына, который сообщал, что поручает Лепину выехать смотреть Сарны теперь же и в самом скором времени. Я так и обомлела, а Витя так обрадовался, что сильно огорчил меня. Все обещания Ситкевича, Воронина, Соукуна потеряли для него всякое значение. Реальным, синицей в руках считал он лишь предложенье Голицына. Эта синица сразу обеспечит и успокоит всю семью. «Что такое закладная? – убеждал он меня, – новые долги и новые проценты». О том же писал и Леля: «Случайность, болезнь, война, революция – и все будет погублено». Побежденная последними аргументами, я писала Леле в ответ: «Конечно, я не имею права противиться этой продаже, потому что в Сарнах не мой личный капитал, а достояние всей нашей семьи. Но все же как мне жаль Сарны! Ничего лучшего для нас обоих я не могу себе представить, как цель и смысл жизни. К чему нам будут деньги, когда мы станем стричь купоны, а жизнь потечет “без божества, без вдохновенья». Другое имение? Но после Сарн всякое другое имение покажется скучным, а скука, ты знаешь, для меня, как для той немецкой принцессы, mieux vaut le malheur, que l’ennui[303]».