Впрочем, эти жалобы на Соукуниху не мешали ей самой с еще большим успехом разводить пернатых. Она заполонила ими весь двор. Когда, выпустив их на прогулку, она бросает им пригоршнями зерно, эта белая, исключительно белая птица, как снег покрывает всю мураву двора, и сама она, стоя с неразлучной клюкой на высоком крыльце, так зорко и гордо любуется своим пернатым царством, как любой царь или полководец делает смотр своим войскам. Приезжий фотограф так и снял ее невзначай. Тогда только досталось от нее приятелю ее Игнату: он не предупредил ее, и она не успела ни косынку сменить, ни попудриться!

Воронин был остроумен, но для красного словца любил и привирать, особенно, когда хотелось прихвастнуть. Уж не говоря о том, что он всю весну спасал и выручал нас своими деньгами, но и Сарны, по его мнению, были проданы исключительно благодаря ему. Он один на своих плечах вынес все переговоры с князем и его поверенными! Он один умел улаживать их конфликты с Витей! Один умел занимать княгиню и поддерживать с ней по вечерам светские разговоры, очень подвинувшие их решение купить Сарны. Случалось не раз, уверял он, что я умоляла его:

– Петр Иосифович! Голубчик! Помогите нам занимать гостей! Вы так хорошо умеете рассказывать, княгиня только Вас и слушает!

– Ах, какой врун! – перебила я, наконец, с досадой доклад милых дам. – Вот еще что выдумал: голубчик! Назвала бы я его так!

Он не заметил даже, что именно с ним княгиня что-то вовсе и не разговаривала, а в день отъезда спросила меня: «Зачем этот господин все за нами ездит? Это ваш землемер?»

Конечно, милые дамы уверяли нас, что, слушая рассказы Воронина, вовсе не верили ему, но к счастью, этот хвастун успел уехать до нашего возвращения. Витя еще из Петербурга перевел ему пять тысяч (три тысячи долга и две тысячи за выручку). Тем были закончены наши счеты и отношения.

Грустно было приступать к укладке наших вещей. Да и оставлять всю нашу обстановку. Мы оставляли даже белье, посуду, подушки, портьеры, все-все. Вероятно, Голицыны и не требовали бы этого, но Витя был педант, он обещал оставить князю полный дом!

Подъехал в это время и Сергей Николаевич Урванцев из Минска, и мы все вместе уезжали на целые дни за реку, где шла уборка великолепного сена. Теперь Соукун в сопровождении Димочки проводил все время с косцами на лугах. О пиве на вокзале и комиссионерах было забыто. Погода стояла неизменно ясная, тихая, умеренно жаркая. Чудесные это были дни, хотя и чрезвычайно грустные. Все думалось, что сказка о Сарнах не кончена, что нам дана теперь судьбой передышка, но чехи нам помогут выкупить Сарны у князя и превратить их в богатую, цветущую колонию. Хотя все чехи, по уверению Соукуна, будто ожидавшие «пароль» от передовых ласточек, чтобы приступить к ликвидации своих дел и переезду в Сарны, приостановились ввиду продажи Сарн, но все наши надежды на зиму уже начали принимать конкретные формы. Депо из Ковеля переходит в Сарны, мастерские на сто восемьдесят локомотивов устраиваются, пятьдесят десятин отчуждения разрешены, хлопоты о гимназии подвигаются, также и о взаимном кредите, женском училище и о городе вообще.