Мы бы пробыли в Париже еще, вероятно, с неделю, но телеграмма Дубрава нас вызвала в Лондон. Это был приятель Соукуна, на которого он надеялся, как на каменную гору. Провожая нас в Сарнах, Соукун уверял нас, что Дубрава даже сможет вырвать Сарны из когтей Родзевича. Поэтому, каюсь, более Тауэра или Хайд-парка я ждала этого свидания с ним в чудном отеле «Cherring Cross», где мы остановились. Здесь могла решиться судьба Сарн: мы с Соукуном все еще не мирились с этой продажей.

Но увы! Дубрава прежде всего оказался не секретарем Ротшильда, а голодным комиссионером, искавшим дела. О возврате Сарн нечего было и думать!

В невероятную бурю и качку мы переехали обратно Ламанш и вернулись на сушу. В Берлине получили ряд телеграмм, зовущих нас скорее в Петербург, где нас ожидала уже Тетя с Оленькой. В Петербурге мы решили подыскать себе общую с ними квартиру. Таковая нашлась на Васильевском острове, на Первой линии, дом 6. И квартира хорошая, бывшая Костомарова, и от Академии недалеко!

Так как мы оставили Голицыным всю нашу обстановку, что по словам Граве будто сыграло роль в их решении купить Сарны, мы сочли справедливым определить себе три тысячи из общей покупной суммы на ее возмещение. Витя с увлечением принялся вновь лепить со мной наше гнездышко, уже пятое за два года! Вновь был куплен кожаный кабинет, красивая столовая, сервизы, столовое белье. Особенно с любовью устроили мы «персидскую» комнату, так как персидские ковры и восточные шали Вячеслава остались у нас.

Тетя с Оленькой перевезли и свою обстановку с Церковной улицы, подъехали наши вещи из Сарн, а также Антося. Конечно, пришлось устроить заново ванную, провести электричество, телефон; и квартира наша оказалась прелестной во всех отношениях! Вблизи, на углу Большого, был пансион Валдшмит, где учились дети. Легко себе представить, какой радостью являлась Тете возможность постоянно заполучать своих «душечек» и возможно чаще зазывать академию обедать. Теперь Леля был за нас спокоен и счастлив, но все же обычная его мнительность заставляла тревожиться за фон Мекковскую закладную. Как всегда, нашлось много друзей, которые не переставая ныли, что с фон Мекковской закладной мы непременно сядем. Приводилось к этому много доказательств. Все это оказалось пустыми опасеньями. Сколько напрасных тревог и мучений причиняются вообще ими, и поэтому как мало пользуется человек своим настоящим, постоянно в опасеньях за будущее!

Та тоска, которая забралась в меня, как только мы продали Сарны, все еще не оставляла меня, хотя я и подавляла, и скрывала ее. Но ни общественные удовольствия, ни внешние отношения с родными и друзьями не удовлетворяли меня. Ведь мы были теперь так спокойны, так обеспечены! А между тем меня беспрерывно томило глухое, но постоянное «зачем мы продали Сарны? Мы бы вывернулись, мы бы вытерпели!» Мне вспоминались слова Толстого, когда он сравнивает человека с лошадью, которая идет на вожжах, не знает, куда идет и зачем идет, но знает по боли, когда идет не туда, куда надобно; и по свободе, отсутствию стеснения, что идет, куда надо. «Легко, не больно, даже радостно», – поясняет Толстой это состояние души и отсутствие ощущения духовного страдания!