Вот именно! Вот этого состояния души и не было у меня теперь, когда мы продали Сарны! А невыразимое, ничем не объяснимое томление сковывало душу, вопреки наставшему материальному благополучию.
Глава 41
Глава 41
Я не веду семейной хроники в этом очерке, посвященном только Сарнам, поэтому я упомяну здесь только о том, что еще было связано с Сарнами. Оторваться от них даже мысленно мы еще долго не могли. Малейшая нам весточка из Сарн казалась интереснее всего на свете, хотя были они и не особенно радостны. Приехал из Сарн и обратно Соукун. Его место в Лифляндии оказалось пуфом. Он уже собирался переезжать к генералу Манжелею со всей семьей и имуществом, как вдруг генерал взял да высадил его. Он прослышал, что Федор Соукун обманул графа Канкрина. Спутав куртажника с нашим бегемотом, он резко отказал ему и велел убираться восвояси. Соукун заехал к нам занять десять рублей на обратную дорогу в Сарны, где и схоронился в поселке под крылышком Янихен. Конечно, он просил у нас на выручку тысчонку, но так как уезжая мы уже дали ему тысячу рублей, то теперь выдержали и дали ему всго девятнадцать рублей на дорогу.
Далее явился Кулицкий с письмом от брата, помощника нотариуса, в котором тот писал, что мы два года тому назад обещали ему тысячу рублей за то, что он указал нам на Сарны, в вагоне, когда писались щавровские купчия. Так как он двести рублей уже получил при запродажной Сарн в январе 1912 года, то он просил остальные восемьсот рублей передать брату Антону, который уже заплатил за нас, зная, что мы никогда не откажемся возместить их ему. Вымогательство было слишком наглое. Витя не стерпел и приказал швейцару подать Кулицкому шубу.
На другое утро посыльный принес письмо от Кулицкого на мое имя, в котором напоминал мне, что я обещала ему, якобы, двести рублей за волов. Конечно, это уже была большая уступка, двести рублей вместо восьмисот рублей, но я решительно не могла даже понять, какие двести рублей за волов я ему обещала? Наконец, я вспомнила тот Екатеринин день прошлого года в Сарнах, когда мы решили ему отдать Щавры за двадцать тысяч рублей, он так красноречиво говорил мне, как он с семьей будет работать, как он плугом вспашет всю пусто лежащую целину и разведет на ней сады.
– Только не лошадьми! – перебила я его тогда, – весной две крестьянские лошади были испорчены такой работой.
– Конечно! – возразил он тогда. – Я куплю волов.
– Ах, я дам вам тогда пару волов из здешних, сарновских.
Так вот этих волов взыскивал он теперь с меня, он, сам продавший Щавры со всеми мечтами о разведении садов! Оценил он этих волов, по-видимому, в двести рублей, которые ему нужны, потому что ему не с чем выехать из Петербурга! «А что же касается кровной обиды, нанесенной мне Виктором Адамовичем, то расправа за нее еще впереди!» – заканчивал он письмо. Что было отвечать такому наглецу? Письмо было брошено в огонь.