Купчая на Щавры была совершена еще как только мы вернулись из-за границы. Витя съездил с Кулицким в Могилев, и купчая была совершена. Тридцать тысяч переводились на центр Московским банком, таким образом окончательно с нами рассчитавшимся. А двадцать тысяч зачтено в счет его «прав» по договору на Сарны.

В начале декабря, когда было назначено утверждение купчей, князь Голицын заехал к нам, прося ее отложить до января, но так как при купчей нам предстояло еще получить сто тысяч, он просил Витю заехать к нему в дом графа Шереметева (старшая дочь князя Екатерина Димитриевна была замужем за графом Шереметевым). Там был написан соответствующий документ соглашения по поводу этой отсрочки, хотя князь все-таки вручил Вите эти сто тысяч за удержанием двадцати тысяч на пошлину. Князь был весел и доволен, он только что получил шестого егермейстера и полного генерала от кавалерии. Его радовали и Сарны. Смирнов обещал, что Сарны на первой очереди стать городом.

Утверждение купчей было в Луцке двадцать девятого января 1913 года, и тогда нам была выдана годовая закладная Фон Мекк на оставшиеся сто пятьдесят тысяч.

После того прошел почти год. Мы, не переставая, искали другое имение, и в октябре остановились на Глубоком. Но в то время, когда Витя с неизбежным Фомичем, уже с увлечением принялся за хозяйство в Глубоком, я все также тосковала о Сарнах. «Понимаю, если бы вы продали свое родовое имение, Губаревку, а то купленное!» – возмущался Пуришкевич, когда я в ту зиму постоянно отказывалась посещать его лекции и вечера, ссылаясь на то, что мне все немило после того, что я лишилась Сарн. Наша жизнь была «красивая» в ту зиму, удовлетворявшая все стороны души и разума, а все-таки в затаенном уголке сердца продолжалось это томление, особенно, как вести из Сарн стали приходить все грустнее.

Плакал священник отец Петр Батаревич, плакали крестьяне и служащие, плакали местечковые евреи! Жалели не только нас, но и Дерюжинского. Суровая была старушка Янихен, говорили про нее, пожурит и за волосы самолично оттаскает, а генеральша, бывало, и арапником вытянет, но в них чувствовалось свое, родное! Друг друга понимали, и люди жили у них десятками лет. Уж о Николае Федоровиче говорить нечего: душа нараспашку, добряк, обожать можно было! Родзевич же очень вежлив, всем говорит «Вы», и голос возвысить – Боже упаси! Но зато и не догадаешься, что у него на уме, как уж получаешь циркуляр с полным расчетом. Даже старик Манкевич, тридцать пять лет служивший экономом, о котором мы особенно просили Лепина, получил такой циркуляр, что должен был убраться, куда глаза глядят. Боже! Какое несчастье такая продажа! Мы так хотели всем добра, и вот что получилось! Даже старика этого вон, а мы обещали просить за него князя, ибо дома и родных у него не было! Не удивительна поэтому моя грусть! Такое отношение к людям, столь безответным, невзыскательным и смиренным, не принесет счастья!