Пятого августа, в одиннадцать часов утра, приехал Шолковский. После завтрака он заговорил о деле, и так как чистая прибыль была нами высчитана в сто тысяч, он выразил желание получить пятьдесят тысяч, то есть половину ее, плюс, конечно, капитал и проценты на него, всего сто двенадцать тысяч. О прибыли пропорционально внесенному рублю он и слышать не хотел. Витя, с утра бывший на точке кипения, тотчас же разгорячился до того, что мы с Лелей буквально увели его, чтобы не повторилась прошлогодняя драма. С ним сделался нервный припадок. Тетя, Оленька и Лидерт, гостившая по обыкновению в то лето, успокаивали его. Деточки с удивлением не могли понять, почему так волнуется дядя Витя. Мы же с Лелей опять, как и тогда в Петербурге, старались объяснить Шолковскому всю несправедливость его требования. Вложив в дело одну четверть вместо половины, как требовалось по договору, он снял с себя всякую заботу и ответственность, продолжал свои дела в то время, когда Витя в сорок лет был вынужден из-за его безделья отказаться от службы. Никакой суд, ни третейский, ни коронный, не оправдает такое отношение к делу, тем более что помимо моральной стороны он нарушил первый пункт нашего январского договора о равной доле вкладываемого капитала. Короче говоря, повторялась вся прошлогодняя история.

Леля с удивительным терпением возражал ему, но Шолковский не сдавался: ему нужно было получить с нас сто двенадцать тысяч. И, наконец, он не понимал, как мы выводим эту цифру, которую мы считаем справедливым ему передать восемьдесят семь тысяч. На это я представила ему уже составленный, к счастью, нами полный отчет со всеми оправдательными документами. Он был очень сконфужен вспышкой Вити, который еще в окно бросил ему несколько упреков и не хотел его больше видеть. Поэтому он предпочел не выходить к нам обедать: обедал один у себя и засел на весь вечер изучать наши отчеты.

На другое утро он встретил меня все тем же: ему надо пятьдесят тысяч прибыли! Тогда я сдержанно, спокойно, но твердо, обдумав заранее каждое слово, но все-таки горячо, представила ему всю картину происшедшего. Как назвать то, что он с Кулицким предложил нам дело, уверив, что у него готовы все деньги для купчей Дерюжинского? «Ведь мы предупреждали вас, что у нас таких денег нет. Вы оба с Кулицким втянули нас в дело, которое грозило нам потерей всего состояния, если бы мы не сумели достать сто тысяч! Бог вам судья! Но вряд ли кто поверит, что такую задачу легко выполнить. Вот вам результат: нервное расстройство Виктора Адамовича. Это же называется обманом, шантажом! Вы сами были в затруднительном положении, говорите Вы, так станьте перед нами на колени и благодарите за то, что мы для вас сделали, рискуя всем состоянием!» Вряд ли Шолковский думал, что от него требуется стать на колени, как провинившийся мальчик, но он сдался и принципиально согласился, что нарушил сам первый пункт договора первого января.