Но тогда, разбирая счета на произведенные, правда, громадные расходы, он стал придираться: зачем поторопились гасить закладную Дерюжинского? Зачем по векселям Федора Соукуна поторопились выплатить куртаж (он из Петербурга нарочно приехал за этими шестнадцатью тысячами, упомянутыми в договоре Шолковского). Лес продешевили. Зачем Вите было получать двести рублей в месяц, жалование Кулицкого? Ряд придирок, которые я немедля разбивала. У меня-то не было сотенных расходов на «непредвиденные обстоятельства» или [?] каких в его счетах насчитывалось до четырех тысяч с натяжкой, приписанные нам Кулицким в прошлом ноябре и поднявшие цифру им вложенных денег до пятидесяти четырех тысяч.

Только к вечеру второго дня это щекотливое дело, наконец, было окончательно ликвидировано, конечно, благодаря постоянному вмешательству миротворца Лели, которому опять пришлось писать целые фолианты объяснения раздела (сохранились).

К вечеру Шолковский, получив от нас обязательство на восемьдесят семь тысяч, собрался к московскому поезду, так и не повидав Вити, которого продолжала держать у себя Тетушка. Но уезжая, он задумчиво произнес: «Ну, если бы я знал, что каждый вложенный рубль даст прибыль в пятьдесят копеек, я бы вел другую политику и старался бы увеличить свой вклад!» Тут уж я взглянула на него с насмешкой: тогда только он сделал бы то, что обязан делать! Он резал нас, лишил покоя, втиснул в сто тысяч долга, потому что никак не ожидал, что мы сумеем геройски выскочить из западни, да еще ему же преподнести двадцать пять тысяч прибыли, и только теперь жалел, что не дал себе труда хотя бы добыть закладную, которая по уговору сравняла бы его платежи с нашими. Тогда бы, даже если бы закладная была нами добыта, он мог бы претендовать на прибыль в пятьдесят тысяч, потому что он бы тогда снял с нас часть долга, погасив векселя, из-за которых мы не спали по ночам до самого последнего момента. Но пальцем не пошевелив, чтобы облегчить нас, даже после всех осенних наставлений Лели, он претендовал теперь получить половину этой прибыли!

Проводив милого гостя, мы с Лелей успокоили Витю, сидевшего второй день в засаде, как тогда в Щаврах с Берновичем, и провели в Губаревке еще два дня теперь полного морального отдыха. Конечно, мне было очень досадно, что Витя так сплоховал! Но семья наша такая дружная, его так любили все, кончая деточками, думавшими, что он заболел, ничего не хочет есть. Их внимание к нему было такое трогательное, что и туча ушла, а Леля не преминул в письме от 13 августа успокоить нас на этот счет: «Сегодня получил первые твои письма из Москвы и Смоленска. У нас все дурные впечатления изгладились, и осталось лишь самое лучшее. Главное – внимание Вити и твое ко всем нам; за него благодарю. Неприятные известия из Петербурга, где Кассо начал переводить профессоров[311]. Вообще тяжело думать об отъезде».