Брат принял нас у себя. Моя невестка смеялась и говорила, что сделала нам одолжение, уступив бельевую комнату на последнем этаже под канцелярию моего мужа, немаленькую, к слову сказать. Секретари и служащие канцелярии нашли приют у друзей и их родни. Но было невероятно трудно привести в порядок канцелярию и упорядочить груду бумаг и документов, и едва мы занесли ногу за порог академии, как поток людей, приехавших из Свенцян, стал ходить к нам ежедневно за счетами и деньгами, которые мы должны были им предоставить для реквизиции. Приходили и за помощью, просили выручить деньгами или просто осведомиться. Таким образом, вся квартира брата была набита битком, народ толпился в коридорах и на лестнице. Невестка устала. Земские начальники и служащие канцелярии спускались часто к ним позавтракать или выпить чаю. Царила такая суета и шум, что только при их доброте они не выставили за дверь предводителя и всю его свиту. Но мы не знали, как нам быть зимой, так как наша квартира на первой линии была недавно ликвидирована. Закончилось тем, что мы переехали в гостиницу «Париж» на Морской. Как же я ненавидела жить в гостинице…

Постепенно жизнь наладилась. Пришли новости от тех, кого считали пропавшими, либо попавшими в плен, либо погибшими. Говорили, что четыре дивизии баварской кавалерии при поддержке артиллерии заняли район Свенцян и наступали на Минск и Борисов. Появился Бреверн, земский начальник, которого считали погибшим. Он был взят в плен, но ему удалось спастись, он переоделся и ходил с протянутой рукой, прося милостыню. Мадам Киссель, которая попала в плен со всей своей свитой, прислугой и скотиной, выжила, немцы с ней хорошо обращались, и она смогла вернуться к себе в имение (это была моя мечта, которую я тщательно скрывала, лишь тихо вздыхая).

Слухи, которые ползли со всех сторон, были очень странные и разные. Мы получили известие, что Глубокое было цело и невредимо, и что ни имение, ни городок не сгорели, что нас ждали туда как можно быстрее. И три недели спустя после нашего отъезда один из беженцев принес нам письмо от егеря. Он не покидал Глубокого и подтвердил эти слухи. Он умолял нас вернуться как можно скорее, в противном случае, добавил он, Бельский разворует все имение. Ни городок, ни имение не сгорели, а немцы заходили только на пару часов. Мы едва ли верили этому, потому что своими глазами видели с вершины холма в Зябках, как пламя полыхало над Глубоким в ночь на третье сентября. Тетушка с сестрой, которые провели осень дома и только что приехали в Петербург, тоже прочли в газетах, что Глубокое сгорело дотла и стерто немцами с лица земли.