Войска сибирской армии и артиллерия, которые прибыли в Лиду для освобождения Глубокого, перекрыли им путь, и в десяти километрах от городка состоялось сражение. Канонада с двух сторон была такой, что земля дрожала, так как к немецкой кавалерии присоединились артиллерия и броневики. Наши вой ска одержали верх и отогнали врага вглубь на шестьдесят километров от Глубокого, до передовой под Поставами. Немецкие войска окопались в заранее подготовленных траншеях и решили провести там зиму.

Какое счастье было снова увидеть Глубокое! Ничего, кроме станции с подвижным составом и помещений акцизного бюро, не сгорело. Только Глубокое превратилось в настоящий военный лагерь. В городе был полно военных. Все дороги были забиты обозами. На них доставляли на фронт, находящийся в шестидесяти верстах, провиант и боеприпасы для поддержки войска и вывози ли уволенных и раненных.

Имение тоже было полностью занято. Белый дом был отдан руководству Красного Креста. В пристройках на дворе разместились сотни упряжных лошадей. Сельскохозяйственные машины из Ковно, запертые в бетонном амбаре, были вытащены наружу по приказу командующего, и амбар теперь стал казармой для проходящих войск. Он был двухэтажный, с чугунной печкой и внутренним освещением и мог вместить до тысячи солдат. Макар был страшно горд. А не для них ли он работал, для настрадавшихся героев войны, которые были рады найти приют в этом прекрасном амбаре, который превратили в настоящую казарму? Ему даже не жалко было смотреть, как рубят забор и ломают живую изгородь, а также мостики и скамейки, которые украшали сад, чтобы развести костер. Конечно, Глубокому был нанесен некоторый урон, но это было все то же Глубокое. И даже я не обращала никакого внимания на то, что хранилище, где было двенадцать тысяч пудов пшеницы, почти опустело. Ключи были у Бельского, но его заставили под страхом смерти, как он сказал, открыть хранилище, чтобы накормить сотни голодающих. Господь с ним! Но Макар хмурился и повторял, что предупреждал хозяина, чтобы тот оставил его в Глубоком, тогда ничего подобного не произошло бы.

Мне вернули мою спальню в доме, полном военных, и генерал Багенский любезно предложил мне присоединяться к ним за ужином по вечерам. Единственной женщиной в имении, кроме меня, была молодая девушка, секретарь генерала, которая уделяла мне много внимания. Эта совсем новая для меня жизнь казалось очень интересной, но вскоре я затосковала и почувствовала себя там настолько бесполезной, в то время, как мой муж и родня ждали меня в Петербурге. И потом эти люди такие дружелюбные оказывали мне такое гостеприимство. Я приняла его с благодарностью, но с чувством неловкости и смущения, поскольку это я была хозяйкой дома, и я должна была оказать им такой прием. Мир, как мне казалось, перевернулся. Когда сбегаешь из собственного дома, всегда возвращаешься как гость. Еще я очень сожалела о том, что вырубают наш замечательный лес. Из древесины делали доски для фронтовых дорог. Десятки верст. В итоге, чувствуя свою полную никчемность в Глубоком, я вернулась к мужу.