Франческо Криспи. Фотография, 1860

Мадзини считал необходимым воскресить революционное движение на юге полуострова, добиться там победы и противостоять амбициям Сардинского королевства и экспансионистским поползновениям других государств. «Мадзини, — утверждает Макс Галло, — в многочисленных письмах повторял: „Чтобы сделать юг революционным, достаточно этого захотеть… Мы не разжигаем недовольство в народе, но должны использовать его с самого начала боев против прежних угнетателей… Если мы не будем действовать, то неизбежно придем — я говорю это с болью и уверенностью — к гражданской войне и анархии“[481].

Государственные деятели типа Кавура, — продолжает французский историк, — бесспорно, патриоты, но озабоченные прежде всего сохранением политического равновесия и экономического развития, отдавали себе отчет в том, какой „океан“ проблем представляет собой юг. Прежде всего международных… Но это еще пустяки. Что делать с сотнями тысяч безземельных крестьян, которые наводнят всю Италию и будут мешать промышленному развитию Севера, размеренному и постепенному, о чем мечтает Кавур, этому взлету по английскому образцу? Юг — это неграмотность, отсутствие капиталов. Несомненно, это земля, ее использованием должен руководить Север, „колониальное“ пространство, хозяевами которого станут пьемонтцы. Но в обмен на что? Не лучше ли было бы управлять этим Королевством обеих Сицилий, влияя на него, контролируя, не получив при этом все его болезни? Кавур прекрасно сознает эту сторону „южного вопроса“, чреватую гангреной, начатой на его оконечности, грозящей параличом всему полуострову»[482].

Подчеркнув одну особенность отношения Кавура к югу, необходимо сказать и о другой, которая через несколько лет также будет всецело занимать ум иного выдающегося государственного деятеля эпохи — Отто фон Бисмарка. Кавур мыслил категориями сугубо практическими и достижимыми. Присоединение Ломбардии и Центральной Италии (включая бывшую папскую провинцию Романья) уже считалось превосходным результатом, достигнутым при жизни одного поколения. Вовлечение всего Апеннинского полуострова в объединительный процесс и, самое главное, результат в виде большого государства практически на всех итальянских землях, естественно, представлялись Кавуру и его ближайшим сторонникам делом далекого будущего, которое должны были реализовывать уже последующие поколения.

Территориально-объединительный аппетит Бисмарка также постепенно увеличивался с каждым значительным успехом его внешней политики. Если для прусского канцлера первоначально возвышение Пруссии виделось через призму округления границ королевства и включения в его состав относительно небольшого количества северогерманских государств, что вело к паритету с Австрийской империей в Германском союзе, то в последующем — уже через безусловное доминирование в Deutscher Bund и создание конфедеративного северогерманского союза. На этом этапе Бисмарк еще не представлял себе возможности даже в среднесрочной перспективе сформировать единую Германию. И только неожиданно грянувшая в 1870 году война с Францией подтолкнула канцлера к мысли реализовать полномасштабный проект по созданию общего германского Второго рейха.