На 12-м километре Московского тракта, что идет из Екатеринбурга, недалеко от географической границы двух континентов, сначала был сооружен мемориальный комплекс памяти жертв политических репрессий 1930-х–1950-х годов – стена с именами расстрелянных в Свердловске. Я видела этот мемориал в апреле 2015 года, когда меня пригласили мемориальцы Екатеринбурга на конференцию «Эрнст Неизвестный и нонконформизм в искусстве СССР», посвященную 90-летию художника. Печально известно это место на Урале. Здесь в годы репрессий сотрудники НКВД тайно хоронили расстрелянных. Трупы сотнями по ночам просто сбрасывали в траншеи. О том, что здесь погребены более двадцати тысяч человек, родственники расстрелянных узнали лишь в 1990-х, когда открылись архивы.

Многое успел сделать Неизвестный в новой России

Многое успел сделать Неизвестный в новой России

В 1995 году в Одессе к 200-летию города он возвел монумент «Золотое дитя». Неизвестный работал над ним в своей американской студии, а отливали бронзовые детали по гипсовым формам в Киеве. Памятник был установлен 9 мая на Одесском морском вокзале.

В 1996 году в Элисте (Калмыкия) был открыт монумент «Исход и возвращение», посвященный жертвам калмыков в декабре 1943 года. На вершине высокого, искусственно созданного кургана, по которому вьется спиральная дорожка, установлен трехметровый бронзовый монумент: насилие и скорбь, олицетворенные мечами, штыками и птицей, обернутой в металл, а рядом – лотос, в котором спрятан зародыш ребенка, и человеческие следы – образ возрождения и победы жизни.

Мы не смогли поехать на открытие этого памятника. Но у Юры, благодаря Эрику, произошло интересное знакомство с Илюмжиновым, о чем он записал в дневнике:

8 января 1997 г. Сегодня был в гостинице у Эрнста Неизвестного, который только что вернулся из Элисты, где у него был свой очередной триумф – открытие памятника калмыкам, жертвам сталинского террора. Я снова и снова долдонил ему: ты должен осуществить в графике ли, в скульптуре ли тему – идею – «неосуществленные замыслы Достоевского». <…> Слишком литературная идея? Чушь! Микеланджело – насквозь литературен. Речь не об «иллюстрациях», а об особом понимании, об особом способе познания – художественного. <…> …Вдруг пришел Илюмжинов. По видимости – скромный аспирант перед сдачей экзаменов. На самом деле – цепкий (но по-восточному скрытный и в то же время по-западному улыбчивый) взгляд, именно цепкий: очень внимательно слушает, мгновенно соображает, что-то там про себя просчитывает на своем компьютере, да-да, нет-нет, решает, проверяет себя – не ошибусь ли… И вождь мессианский, и в то же время игрок, и бизнесмен. Я – им обоим: счастлив, что присутствую при встрече двух самых отчаянных авантюристов от искусства и от политики[71].