А во-вторых, пишу я об этом еще и потому, что именно тогда мы с Юрой делали книгу «Перемена убеждений» (он диктовал, я печатала на компьютере). Это тоже своего рода исповедальная книга Карякина о себе и о многих шестидесятниках. Он тогда впервые рассказал, как в 1948 году стал жертвой ГЛАВНОГО СОБЛАЗНА. В десятом классе готовил доклад к столетию Коммунистического манифеста и был так потрясен простотой и ясностью этого основополагающего документа марксизма, что все ранее прочитанное, все знания по искусству, литературе показались неважными. Ему открылась абсолютная истина. Марксизм превзошел все, всех гениев. Это было ослеплением.

Вот как он об этом написал в дневнике: «Возникла абсолютно не контролируемая самим собой возможность прыгнуть, точнее, перепрыгнуть через века культуры и сразу попасть в избранные из избранных, попасть мгновенно. Искус был слишком велик. Я вступал в марксизм как в высший духовный орден, добровольно, не понимая, что я уже запутан и не доброволен»[77].

В книге «Перемена убеждений» он рассказал о долгом и мучительном расставании с иллюзиями «социализма с человеческим лицом», о том, как по Достоевскому проверял – верны ли его убеждения.

Когда Юра ушел, я много работала с его архивом, делала его книги. И однажды вдруг затосковала по той вырезанной для меня трости, что подарила Гюнтеру. В какой-то момент даже решилась написать ему, мол, друг дорогой, если Юрина трость еще жива, отдай ее мне. Но к этому времени ушел из жизни и Гюнтер Грасс.

Глава семнадцатая Три Юры. Три друга. Три утраты

Глава семнадцатая

Три Юры. Три друга. Три утраты

Юрий Давыдов. Тихий гений российской истории. Невольник чести

Юрий Давыдов. Тихий гений российской истории. Невольник чести

Почему тихий гений российской истории? Да потому, что история любимой им страны, этого «великого и милого нашего больного» (по словам Достоевского), была для него важнее собственной жизни. Он самоотверженно поработал на память России, на возрождение ее совести. Карякин как-то сказал о нем: «Юра как-то по-детски и по-сократовски был влюблен в ненавистного Ленину правдолюбца Владимира Бурцева (который докопался до ленинско-немецких марок, а еще раньше – до провокаторства излюбленного Ильичем Малиновского), а еще он был влюблен в Германа Лопатина, но особенно – в своего „Глебушку“ (Успенского). Случайность? Нет, разумеется. Родное искал и – нашел».

Почему «невольник чести»? Очень близкий ему человек на вопрос о главной черте его сказал, с оттенком некоторого негодования и скрытой гордости: «Патологическая порядочность». Очень точно. Не ангел, конечно, но это – доминанта, во всем. И в человеческих отношениях, и, может быть особенно в работе. Один юноша, писавший диссертацию о Л. Тихомирове, сказал ему: «Юрий Владимирович! В какой архив ни заглянешь, везде ваши подписи…» Работа в архивах была его настоящей страстью.