Меня поразила тогда его мысль, высказанная, кажется, в одном интервью: «Мне хотелось понять: где же, когда произошел сбой в нашей истории? Почему светлые мечтания обернулись зоной на полтора континента?.. „Бесы“, конечно, великая книга, провидческая. Но при всем том нельзя не обнаружить, что не все они были „бесы“ и не одна лишь бесовщина затягивала их в омуты революции». Давыдов симпатизировал народовольцам, но видел – это очень точно определил позднее Дмитрий Быков, – что и «охранка и революционеры делают одинаково мертвое дело. Предложенная дихотомия – ложная, но бежать от нее некуда». Мой друг Роке Дальтон был чистым талантом, доброй душой, большим поэтом. Революционная «бесовщина» его поглотила.

Карякин сдружился с Давыдовым, и тот стал для него старшим братом. Разделяло их всего шесть лет. Но каких! Шесть лет войны и сталинских лагерей. С первой встречи и навсегда Юра запомнил (потом записал в дневнике) «не укоризненный, не осуждающий, а какой-то изучающий внимательный взгляд, когда я посетовал, что вот, дескать, не воевал и не сидел. От него тогда впервые и услышал пушкинское: „Говорят, несчастье – хорошая школа. Но счастье есть лучший университет“…»

Я до нашей переделкинской соседской жизни видела Давыдова всего один раз. Он стоял на проезжей части Ленинградского шоссе, поджидал моего жигуленка. Дело было летом 1990 года. Я ездила по московским друзьям, собирала деньги, чтобы расплатиться за пребывание Карякина в больнице Кёльна, где ему сделали операцию на сердце. Молча, по-деловому в сущности незнакомый мне человек сунул почти на ходу конверт, а там две тысячи рублей! По тем временам огромные деньги. Поблагодарить не успела – Давыдов повернулся и ушел. Стоянка, даже пятиминутная, в этом месте была запрещена.

А три год спустя в Переделкино узнала я этого замечательного, остроумного и очень доброго человека. Конечно, теперь жалею, что не всегда откликалась на его приглашения: «Заходи вечером с Карякой. И не сердись ты, мы же немножко пивка выпьем и всё». Но иногда приходила, снимала их интересные разговоры на свою видеокамеру и записывала некоторые шутки. Уж очень любили друзья-товарищи разыгрывать друг друга.

Звонит Карякин Давыдову и так спокойно, почти нежно говорит: «Вот, Юра, вспомнил. То ли из Щедрина, то ли из кого-то наших сатириков: „Отныне и навсегда вводится свобода ответственного слова, навсегда отменяется свобода слова безответственного“».

Юрий Давыдов привез нам на новоселье судовые керосиновые фонари. Переделкино. 1994

– Гениально.

– Согласен, но это я только что сам придумал, и вообще, Юрочка, я давно заметил, что как только мне приходит в голову что-то путное, я начинаю этого стесняться.