Карякину разрешалось приходить только после восьми вечера. Это уже был роздых после работы и скромный ужин. Иногда разрешал Карякину брать рукопись на ночь. Мне не доставалось, я только как вспомогательный сотрудник записывала в наш дневник карякинские мысли: «Впечатление оглушительное. Да, так он еще никогда не писал. Самый молодой его роман и самый мудрый, а еще и самый исповедальный. Да само название – гениально простой вызов „авангардистам“, „постмодернистам“, которые из кожи лезут, чтобы „вселенну удивить“ (Достоевский). Да вызов, но вызов столь же ироничный, сколь и снисходительно-добрый. Им, в сущности, и сказать-то нечего „городу и миру“, – а очень хочется. Какая у них – натужность, и какая здесь, у Давыдова, – свобода. „Как он дышит, так и пишет“… Главное: дышит-то он спокойно. А те – если прислушаться – словно наглотались „стимуляторов“. Там – восторг, самовосторг, самолюбованье, самолюбованьице. С этим далеко не убежишь, задохнешься, выдохнешься. Здесь – истинное вдохновение и боль неподдельная. И юмор – естественный. И эрудиция – не из справочников, не из Интернета… А переплет времен в „Бестселлере“? Представляю, как ополчатся против меня идолопоклонники Марселя Пруста („В поисках утраченного времени“). Ополчайтесь. Вспомните только, что один француз сказал: „гением стать мне помешал слишком изысканный вкус“… Прямота, искренность, открытость и застенчивое лукавство – вот и вся эстетика Ю. Д.»[78].

А Юрий Владимирович писал, писал и сам над собой подшучивал: «Знаю, как только допишу, снова стану просить отпустить еще чуточку времени, чтобы кое-что сделать. Даже план будущих работ готов представить – как Соросу, чтобы выпросить грант». И все-таки не успел, хотя работал до последнего дня… Не успел написать свой последний роман «Такой предел вам положен»[79].

Почему время так безжалостно? Как часто замечала у обоих Юр сожаление, конечно, ироничное, что «не только нельзя объять необъятное», но нельзя понять даже познанное человечеством. Давыдов сожалел о недостатке интеллектуальных средств, возможностей, о недостатке известного в сравнении с океаном непознанного. А уж кто-кто, а Юрий Владимирович был человеком обширной и тонкой образованности. А идея о «непознаваемости уже познанного» – вообще любимая у Карякина.

Много позже, когда стала читать подряд историческую прозу Давыдова, пришло осознание, что у него, как и у всякого большого художника, нет отдельно существующих романов и повестей, а есть одно Сочинение жизни, один создаваемый им за жизнь Храм, в котором все настраивается, все книги как бы перетекают одна в другую: «Глухая пора листопада» – в «Две связки писем», в «Дело Усольцева» и, наконец, в «Бестселлер».