– Ни. Хозяин слопает ее целиком.

Подполковник Климец наложил резолюцию:

– Это не патриотичная точка зрения.

Поплавский почти не принимал участия в этих дискуссиях. Он отмалчивался и только перед самым Ташкентом, когда они остались одни в купе, посетовал на неуемность и предвзятую горячность польской натуры:

– Эх, пан Мессинг, такими нас бабы нарожали! Все только и мечтают вырваться из лап москалей. Можно подумать, что в Персии нам будет лучше. Мы готовы воевать где угодно – на Ближнем Востоке, в Египте, Испании, Италии, Норвегии, только не рядом с москалями. Но я хотел поговорить о другом…

Он сделал длинную, многозначительную паузу.

Мессинга коснулось недоброе предчувствие. Какая-то холодная тень легла на сердце, застопорила мысли.

– Вы мне симпатичны, пан Мессинг. Помнится, когда вас вызвали к этому напыщенному индюку Пилсудскому, вы повели себя благородно и не предали своего воинского начальника. Если пан Мессинг не против, я хотел бы дать ему совет.

Тот пожал плечами:

– Конечно, пан майор.

– Держите язык за зубами, пан Мессинг. И крепко держите.

Он растерялся:

– Пан Поплавский имеет в виду донос?

– А вам, пан Мессинг, не кажется странным, что в купе собрались одни поляки? Они к тому же оказались завзятыми политиками. Если вы обратили внимание, в вагоне есть свободные места, а нас засунули в одно купе.

– Проводница объяснила, что так легче убирать вагон.

– Цо, возможно, и так. А если не так? Учтите, из нас троих только вы радяньский гражданин. С нас взятки гладки. Мы на пароход и ту-ту.

* * *

В Ташкенте они расстались холодно, только Поплавский один на один пожал Мессингу руку и шепнул:

– Будь осторожен, пан Мессинг.

Прямо с вокзала, отдуваясь от жары, Вольф отправился в местное концертное бюро.