Дела сыплются одно за другим, живо, темпераментно. Мелкие кражи, присвоения, преступления на черном рынке, только одно избиение. Меня это поражает, ведь у нас большинство мелких дел — драки, заканчивающиеся судом. Не знаю, что лучше. Перед судом предстает сторож железнодорожных складов, отец четверых детей, ранее не судимый, восемнадцать лет безупречной службы на железной дороге. Был пойман в сельской местности жандармами, нес в чемодане больше десятка кожаных ремней. Он совершил неосторожность, признавшись в протоколе, что ремни взял на складе, который сторожил. Адвокат произносит сильную речь: суд знает, что в настоящее время в деревне нельзя ничего купить, если не предложить что-то взамен. У человека четверо детей, и все мы знаем, что прожить на карточки невозможно. Желая купить немного еды, он взял на складе несколько кожаных ремешков, пошел в деревню и с помощью этой «премии» пытался раздобыть что-нибудь у крестьян. А впрочем — вот свидетельство его начальства, которое сразу провело ревизию склада и констатирует в этой вот бумаге, что на складе нет недостачи и у железной дороги нет к нему никаких претензий. Этот человек не вор! Восемнадцать лет безупречной службы, ранее не был судим, четверо детей!..

Судьи совещаются. Приговор: месяц тюрьмы. В зале раздался шум, недовольство и возмущение вспыхнули, как пламя. Толпа зашевелилась. Как это? Железная дорога заявляет, что ее не обворовывали, а ему дают месяц тюрьмы; к тому же он автоматически теряет работу, потому что его уволят из-за судимости. Председатель успокаивает аудиторию, но отовсюду слышны возгласы: Ah, non, quand même, c’est honteux — hu-u-u-u-u — мерде — une bande de salauds…[403] Есть что-то удивительное в этом громком, смелом и свободном несогласии с несправедливостью в отношении бедного человека и открытой критике суда. Хочется вскочить на скамью и, крикнув «Aux armes, citoyens»[404], поджечь суд, повесить судей. В этот момент я начинаю понимать толпу, с ненавистью сопровождавшую la charrette[405] Марии-Антуанетты. Председатель стучит пресс-папье по столу и кричит: silence[406], но толпа продолжает возмущаться. А у меня перед глазами памятник Камилю Демулену^{8} в Пале-Рояле, и меня распирает от внутреннего крика до спазмов в горле.

Зал наконец угомонился. Суд вызывает безногого. Сейчас его уже никто не несет. С помощью рук он ловко соскальзывает со скамейки и движением паука с оторванными лапами перекатывается между ногами отскакивающих в сторону людей. Председатель даже наклонился через стол, чтобы на него посмотреть. Я не расслышал, в чем там было дело. Одним словом, человек-туловище смело и дерзко парировал удары, вооружившись войной, Почетным легионом и чудовищной инвалидностью. Это аргументы, перед которыми во Франции склоняют голову. Ничего удивительного, самопожертвование здесь не национальный вид спорта. Его осуждают условно. Он ползет к выходу, тихо посвистывая, а там его уже ждет носильщик. Тот наклоняется, безногий хватает его за шею и, крутанувшись обезьяньим движением, устраивается у него на спине.