Просторная светлая комната, пусто, еще нет двенадцати. Дух французского трактира — спокойно, богато, вкусно; чувствуется, что еда здесь — ритуал. В центре весело потрескивает большая железная печь, у стены пианино. Я сел и начал что-то наигрывать. Из кухни вышла хозяйка и сказала тоном добродушной тети: «Ne vous gênez pas, Monsieur, jouez, jouez…»[391] В двенадцать стали подходить люди. Видно, что они обедают здесь каждый день, возможно, в течение многих лет, завсегдатаи. Рантье и пенсионеры, доживающие свои дни вдали от парижского котла в тихой провинции. Официантка подала меню. Все читают внимательно, то и дело подзывают мадемуазель кое-что уточнить. После принятия решения кто что будет есть, наступает момент тишины. Почти за каждым столиком кто-нибудь достает лекарства и принимает их перед едой. Чисто и элегантно одетый старик педантично добывает таблетку из тюбика, бросает ее в стакан, наливает немного воды, размешивает, потом долго рассматривает на свет, хорошо ли растворилась. Сосредоточенно, как священник, пьющий вино у алтаря, проглатывает содержимое. Пожилая дама, богато одетая, немного а-ля 1900, благоговейно отсчитывает капли, бесшумно двигая при этом губами, как во время молитвы при чтении розария^{4}. Другой старик наливает в ложку сироп. Рука у него дрожит, и горлышко бутылки при ударе о металл издает тихий звук.

Я смотрю и слушаю, вижу и чувствую нечто такое, что можно сравнить с моментом, когда человек почти засыпает. Тишина, спокойствие, расслабленность, нужно пошевелить ногой или рукой, чтобы не заснуть окончательно. Я проснулся, когда официантка поставила перед нами вино, хлеб и салат из свеклы. Мы едим обед, к сожалению нисколько не напоминающий былые времена. Три года назад здесь за 20 франков можно было съесть столько хорошего, теперь же салат, небольшой кусок мяса, апельсин, стакан вина и кусок хлеба стоят 18 франков. И все это на драгоценные карточки. За чашкой кофе с коньяком (дополнительно 4 франка) я читаю толстую книгу со списком всех городов департамента Уаза и информацией о них. Нахожу Санлис: две аптеки, дом для престарелых (maison de retraite), приют для нищих, три адвоката, три врача, два нотариуса и т. д., и т. п. В конце указатель местных обществ и ассоциаций. Я протер очки; в этом маленьком городке их было тридцать: общество стрелков из лука, любителей арбалета (не путать: лук — это одно, а арбалет — совсем другое), охотников, рыболовов, шахматистов, друзей деберца^{5}, ветеранов, несколько благотворительных обществ под руководством дам с именами «Мадам де» и «Мадам де ля» (noblesse oblige); трудно все запомнить. Должен признаться, это произвело на меня впечатление. Можно сомневаться в жизнеспособности этих ассоциаций и их целесообразности, но поражает их количество и прежде всего аполитичность. Нет, просто одни любят стрелять из лука, другие из арбалета, третьи играть в деберц, и все свободны. Они собираются, потому что у них есть время, делают это для удовольствия, и снова меня переполняет зависть из-за того, что они могут себе это позволить. Изобилие… мечта 98 % поляков, живущих в собственной стране кочевой жизнью, в погоне за бóльшим куском хлеба, без ощущения стабильности, с головой, полной идей, идеалов, схем, бог знает чего еще, претензий к другим, ко всему миру, образованных, неприкаянных интеллигентов, снобов, художников с талантом и без — постоянно с пустыми карманами, к тому же обреченных на вечные страдания за родину. Если человек иногда такое говорит, то не из-за презрения к Польше, просто из-за обиды на нашу судьбу, на вечное невезение, на зависть, когда видишь других, чаще всего менее достойных. Ничего не делают, не жертвуют, не страдают, и судьба им улыбается. Что делать!.. Неудивительно, что в итоге единственным убежищем и утешением для нас становится национальный мистицизм. Сердце, мысли, чувства, океаны вечно недооцененного героизма — против мошны с золотом. Неравная борьба, в которой, постоянно уступая, мы все еще верим в собственное превосходство. Приходится утешать себя, чтобы не выругаться.