8.2.1942

Воскресенье. Сидим дома в ужасном холоде. Я прочитал роман Реймонта «Мужики». Впечатлений ноль. Читаю «Жака-фаталиста» Дидро и наслаждаюсь им, несмотря на холод. Жак даже согревает. Меня удивляет современность этой на первый взгляд ерунды. Пожалуй, это одна из самых странных книг, какие я знаю.

9.2.1942

Двенадцать градусов мороза. Люди успокаивают друг друга, рассказывая анекдот, по слухам, прямо из Берлина. Оптимист говорит: «Мы точно проиграем войну». А пессимист: «Да, но когда?.. um Gotteswillen»[484]. Кроме того, по-прежнему нечего есть. Французские фермеры хранят все овощи в земле. Теперь, когда земля замерзла, их не вырыть. Порей, морковь, свекла торчат в грунте на полях, выставив замерзшие верхушки, и ничего нельзя выкопать. Все поставки в Париж прекратились. Вместо них выдают аптечные порции фасоли и гороха, которых хватает на один обед. Нас выручает картошка.

11.2.1942

Теперь я езжу в метро и много читаю. Заинтригованный довольно метким определением Гонкуров, что «Кандид» Вольтера — это «Лафонтен в прозе. Кастрированный Рабле», я прочитал его. И согласен с Гонкурами. Лучшее определение «Кандида» с литературной точки зрения. Но только литературной. Кроме того, сама по себе книга печальная, все это можно было бы написать и сегодня, и было бы столь же живо, актуально и безнадежно. Может, сегодня даже более безнадежно, чем в то время. Читая такую сатиру в восемнадцатом веке, можно было тешить себя иллюзией, что человечество все-таки выберется из варварства, что приближается век Просвещения, что-то происходит, горизонт становится светлее. Человек верил в свою силу, философствовал на все темы, в том числе о Боге; он чувствовал, что движется вперед, он творил, упивался собственной силой, с радостной улыбкой смотрел на светлый восход девятнадцатого века. Свобода, Братство, Равенство, Закон, Конституция, Парламент, Демократия были живыми практическими понятиями. Человек верил и мог верить. А сегодня? Сегодня «Кандид» — просто детская сатира, потому что все, что подвергается сатире, на чем Вольтер с такой остротой оттачивал свой ум и перо, все это очень невинно. Все, что вынес Кандид, что выходило за рамки нормальных условий жизни и существования, сегодня становится уделом каждого, это просто нормальная жизнь современного человека. Бедного Кандида насильно включают в отряд прусской гвардии, он участвует в сожжении одной или пусть даже десятка деревень. Он видит, как солдаты режут женщин и детей. Несколько или пусть даже несколько десятков трупов валяются на земле. Потом он в Испании видит то, что творит инквизиция. Едет в Южную Америку, где попадает — о ужас! — в руки иезуитов и т. д. Идиллия, а он так возмущается, извергая ядовитые молнии иронии, воспринимая мир как ужасное безумие. Мне кажется, если бы он жил сегодня — у него не хватило бы юмора. Насколько невинным был деспотизм и жестокость тогдашних монархов и «тиранов» по сравнению с сегодняшним рабством. Сколько шума из-за одной тупой Бастилии, которыми сегодня кишит весь мир. Один Освенцим бьет наголову сто Бастилий. И все происходит во имя культуры и возрождения мира. А мы вообще знаем, что значат СВОБОДА и ПРАВО? У моего поколения очень смутное о них представление. Еще поколение моего отца может кое-что вспомнить, а я?.. Niente[485]. Если бы не тот факт, что я видел довоенную Францию, я бы умер в убеждении, что все, чем я жил, было свободой. Можно что угодно говорить о Франции, я сам смешаю ее с грязью еще не раз, но это единственное государство в довоенной Европе, которое если не давало свободу на самом деле, то во всяком случае обеспечивало ее иллюзией в очень широком смысле. А все мы, уже привыкшие мыслить категориями рабов, категориями, хм, варваров, мы упрекаем их, видя один-единственный результат — их поражение. И с нашей варварской молодой и активной точки зрения, мы правы. Поражение Франции в избытке свободы. Может, свободы плохо понимаемой и напоминающей нашу «Золотую Свободу» периода перед разделами. Франция 1939 года с точки зрения морали и идеологии — это Польша в период саксонского правления. «При короле-саксонце ешь, пей и трать червонцы». Ну что ж? Я вкусил ее и знаю; и не могу забыть. Сегодня я чувствую то, чего не мог понять, приехав сюда. Через несколько недель после выхода из поезда на Северном вокзале я чувствовал себя здесь более свободным как иностранец, чем (о ужас!) как поляк в независимой Польше. Меня не пугало неопределенное будущее, не терзали черные мысли о том, что будет, я был свободен. Я мог поменять квартиру, мог переехать в другой город, мог делать что угодно, и даже сам комиссар полиции не интересовался моими планами. Вольтер писал, за что и в тюрьму попал ненадолго. Сегодня он бы сгнил без суда в одной из сотен Бастилий. Каждая его мысль и слово — кощунство. Гуманность, право, свобода, культура (уф-ф) — это ведь синонимы распада, разрушения, отсутствия воли, энергии и «благой силы». Не мысль, а идея. Не чувства, а инстинкты. Не люди, а стадо баранов с Панургом^{27} во главе.