30.1.1942

Уже три дня у нас в комнате невыносимо холодно. Бася устала. К тому же нам ограничили газ, и мы не можем даже согреть воды, чтобы наполнить бутылки. Я возвращаюсь домой, мы едим и ложимся спать. Я перестал ездить на велосипеде, шины никуда не годятся. Если мне удастся достать новые, обновлю велосипед. Проехав десять тысяч километров, он проедет и еще десять тысяч.

Русские вроде бы медленно продвигаются вперед и находятся в 225 км от польской границы. Есть и такие, кто этому радуется. Кроме того, они дали польскому правительству 300 миллионов рублей кредита, за который когда-нибудь… Нет, это пораженческие мысли, так нельзя думать. Что не мешает мне думать, что… В общем, все в приподнятом расположении духа (ума, это выше наших сил), и опять почти всем кажется, что война закончится в этом году. Я так не думаю.

31.1.1942

Гитлер вчера выступил с речью. Я купил сегодня «Паризер Цайтунг», чтобы иметь текст in extenso[464]. В принципе, он говорил то же, что и всегда, но уже ничего не предсказывал. Наоборот, обобщал. Ich weiss nicht. Ich kann an diesem 30. Januar nur eines versichern: Wie dieses Jahr ausgehen wird, weiss ich nicht. Ob damit der Krieg sein Ende nimmt, weiss ich nicht[465]. Очень интересно это «не знаю», однако оно имеет волшебную силу, все, кто читает речь, говорят: «Ага, а я знаю…» Конец тоже в минорном тоне: Herrgott, gib uns die Kraft, dass wir uns die Freiheit erhalten, unserem deutschen Volk, unseren Kindern und Kindeskindern, und nicht nur unserem deutschen Volk, sondern auch den anderen Völkern Europas. Denn es ist ein Krieg für ganz Europa und damit wirklich für die ganze Menschheit[466]. Было бы лучше, если бы он меньше думал о других людях и не заботился бы о человечестве. Человечество никогда не бывает таким несчастным, как тогда, когда кто-то начинает о нем заботиться. Еще никогда ничего хорошего из этого не выходило. Может, перестали бы наконец рождаться так называемые Великие Люди и устраивать войны «во имя всего человечества».