Опять тоннами читаю Бальзака. «Блеск и нищета куртизанок», «La peau de chagrin»[491]. Езжу в метро с полной сумкой Бальзаков.
2.3.1942
Наконец-то сегодня стало теплее. В последний день февраля зима словно закончилась. Мы вздохнули с облегчением. Главное, что мы снова можем использовать газ почти без ограничений. Когда хозяин гостиницы сообщил нам эту радостную весть, я почувствовал, что весь мир — ничто по сравнению со скромными словами:
3.3.1942 (23.20)
Неплохо. Аж стекла звенят. Мы только что вернулись от Лёли. Сидим у нее, и вдруг, примерно в десять, гром. Минута тишины — и снова вся хроматическая гамма. Я немного разбираюсь. Прилетели жиды и масоны{37}. Между тем гул и грохот стал почти постоянным. Мы пошли на верхний этаж «посмотреть». В западной части Парижа было светло. На небе вспыхивали очень яркие огни и висели долго, как звезды. Так называемые бомбардировки ракетами. Слабые отголоски противовоздушной обороны — немцев застали врасплох. А англичане лупили и лупили без перерыва. Не знаю, что бомбили, но такого жару они задали впервые. Чувствовалось, как там все трясется.
Внезапно над нами зажегся огонь, и стало светло как днем. У меня душа ушла в пятки. Рот наполнился слюной, особенно когда я услышал тихое джентльменское жужжание «Бленхейма»{38}, идущего на нас на низкой скорости. Фантазия бурно работает в такие моменты. Я уже видел в июне 1940 года, как такая пилюля отделяется от самолета. Но он прилетел, посмотрел и улетел. Видно было его совершенно отчетливо. Бася чуть не выпала из окна от радости, ей хотелось кричать. Под эти отголоски с Темзы мы ушли от Лёли и возвращались домой. Люди стояли на улицах, в подворотнях и в бистро, комментируя тот странный факт, что никто не объявил тревогу. Сирен воздушной тревоги не было слышно вообще. Издалека слышались сирены пожарных машин и «неотложек», мчащихся куда-то на запад, в сторону ада. До сих пор слышны взрывы. Бомбят два часа без перерыва.
4.3.1942
Ни в одном городе мира, кроме Парижа, нельзя с такой уверенностью сказать, что «все говорят». Здесь действительно «все говорят», да еще как, к тому же исключительно о том, о чем и все. Нет другой темы. Сегодня с самого утра все говорят о вчерашней бомбардировке. На улице, на перронах метро, в автобусах не слышно ничего другого. Каждый «что-то» знает, «кто-то» был и видел, все друг с другом спорят. В газетах только короткая заметка о «зверском нападении англичан на население и гражданские объекты в одном из пригородов Парижа». А поскольку в этом районе нет, к сожалению, ни церквей, ни больниц, все сосредоточилось на бедном музее севрского фарфора. И пусть… беды большой не будет, если там треснет несколько огромных и ужасных ваз. Но все знают, что дело в другом. Тревоги не было, люди не успели спрятаться, есть жертвы. Ничего не поделаешь. Царит удовлетворенность, и, несмотря на слухи о двух тысячах погибших, большинство одобряет произошедшее. Изредка попадаются люди, выражающие негодование, но это скорее исключения. Кроме того, под влиянием первого решительного действия англичан проснулись весенние надежды. Париж кипит, все говорят.