Влетает горничная и кричит: «Бутылка шампанского и два бокала в тридцать второй». Хозяйка лениво поднимается со стула и где-то за поясом ищет ключ. Достает его и отдает горничной. Та возвращается с бутылкой «Мерсье» на подносе и отдает ключ. Часы тикают, доска с ключами пустеет. Все меньше блестящих латунных пластинок сверкает в тусклом свете лампы. Снова вбегает горничная: «Они не хотят шампанское. Полбутылки игристого. Merde…[501]» Хозяйка, как автомат, достает ключ и бормочет под нос: Ça fait alors 90 francs tout compris avec la chambre[502]. Черт возьми, дешевка. И опять тишина. Вдруг к бюро подходит брюнет, уже без пиджака. Сзади у него болтаются подтяжки, брюки держит руками: «Опять у меня номер рядом с уборной: всю ночь спускают воду, спать невозможно». Хозяйка взглянула на него поверх очков и тем же равнодушным голосом позвала горничную: Lucie, changez la chambre, donnez 43[503].

Гостиница заполняется, и, несмотря на тишину, кажется, что она пульсирует и вздрагивает, как большой завод. On y fait l’amour[504]. Пришел Олесь, и я пошел с ним в комнату. Посидел у него и около одиннадцати вышел. Завод был в движении. Из-за всех дверей доносились звуки и таяли в тишине устланных коврами коридоров. Отсюда слышно похлопывание, оттуда учащенное дыхание и обрывки слов, слоги, произнесенные в бреду. Где-то шепот и нервный смех. Протяжное «No-o-o-on» звучит как волчий вой (не бойся, глупая…). Этаж за этажом, за каждой дверью одно и то же. А внизу толстая хозяйка пересчитывает банкноты. Хозяин, дремлющий на кушетке, сквозь сон гладит кота. «Мседам»[505], и я нырнул в темноту на площади Бастилии.

12.3.1942

В окрестностях, которые англичане бомбили третьего марта, до сих пор из-под руин достают погибших при бомбежке.

Гитлер снова выступил с речью. Вечно одно и то же. Им надо один раз записать пластинку и ставить ее каждый месяц. Результат был бы одинаковый. Сейчас он раскритиковал процесс в Риоме. Ему не нравится, что французы, вместо того чтобы искать и клеймить «виновников» войны, критикуют себя и ищут причины поражения. Он хотел, чтобы Риом показал всему миру, и в первую очередь Германии, что это не он спровоцировал войну, а такие господа, как Даладье, Блюм и компания. Между тем в Риоме не прозвучало ни одного обвинения, касающегося объявления войны, а вся дискуссия пошла по линии поисков причин поражения. Фюрер в ярости. Франция утверждает, что у нее не было авиации, что боеприпасы и танки находились в тылу и не добирались до линии фронта, что в рядах солдат не было дисциплины, что не хватало того и другого, и если бы не это, кто знает, вошли бы немцы в Париж… Генералы нападают на Гамелена, тот упорно молчит. Обвинения в адрес Даладье опровергаются его контраргументами, из которых следует, что он многое хотел сделать, но все его организационно-административные намерения и действия срывались из-за маразма, апатии и гнилости органов исполнительной власти. А неугомонный Блюм с мастерством социалистического раввина топит всех в потоках великолепных фраз. Замечательная опера за три сантима, в которой обвиняемые превращаются в героев, особенно на фоне нынешнего французского правительства. В одной из газет даже появилась шутка: Блюм в мантии прокурора кричит: «Обвиняемый Петен, встаньте». А надпись над рисунком: «Si on les laisse faire à Riom»[506]. Процесс полетел в тартарары, и сегодня весь Париж говорит со смехом: «Это не обвинение, это пересмотр деятельности Даладье, Блюма, Гамелена и других». Так что фюрер рвет и мечет и, вероятно, скоро потребует прекратить это судебное разбирательство. Но фокус удался, и все воспринимают его лишь как злую шутку.