Кто знает, может, так оно и было. Солдаты спросили генерала, за что они сражаются, а бедный генерал не знал, что им ответить. Так они и беседовали, словом — Франция 1940 года. А может, они были правы? Однажды, когда не будет войн (есть люди, которые в это верят), кто знает, не будут ли жители умиротворенного земного шара считать французов 1940 года предвестниками нового мира. Французское бегство спасло англичан; Германия, вместо того чтобы напасть на Англию, отвлеклась на Францию; я напишу диссертацию на тему «Значение и роль парижских борделей в принятии решений Генерального штаба рейхсвера» и т. д. Я не понимаю, почему люди спорят и ссорятся. Все зависит от точки зрения, и все могут быть правы. Когда-то евреям казалось, что они избранный народ, сегодня лучшие умы молятся на пролетариат как на избранный класс (откуда такая уверенность?) только потому, что сто лет назад господин с бородой изложил мессианскую теорию пролетариата и назвал ее «научной». Люди отвергли абсолют Бога и теперь ищут ему замену с фанатизмом, о котором не имел понятия самый рьяный участник Крестовых походов. Времена, когда человечество бросается на поиски абсолюта, ужасны. Хёне-Вроньский^{41} сделал бы сегодня первоклассный гешефт. Почему нельзя жить без абсолюта? Я до сих пор прекрасно справляюсь без него. А если он мне понадобится, вернусь к Богу. У него огромное преимущество, поскольку его нельзя научно доказать, можно спокойно верить. Или нет. Но это уже зависит от настроения и самочувствия. Я начинаю подозревать, что на дне этой войны сидит уродливый поиск абсолюта и хихикает. Как я сейчас, в темном бистро после трех бокалов рома. Начиная с Григория Турского^{42} и заканчивая Жидом^{43}, мне наплевать на всё, начиная с Богородицы и заканчивая Налковской^{44}, мне наплевать, я уезжаю. С меня хватит этой колыбели культуры и концентрационных лагерей, так называемой Европы, с меня хватит поисков абсолюта, я хочу жить, просто жить. Что значит абсолют по сравнению с грудью девушки и ее поцелуем? Полная чушь. Я хочу разговаривать непосредственно с самим собой, а не ПОСРЕДСТВОМ абсолюта, я хочу научиться жить свободно, быть СВОБОДНЫМ, без желания верить во что-нибудь, я хочу быть хорошим не потому, что преподаватель Закона Божьего или Энгельс так велят, а потому, что нужно любить каждого человека, поскольку ты являешься этим существом — человеком.

20.3.1942

У семейства П. возникли некоторые обязательства, и они вынуждены были устроить у себя прием. Пригласили гостей на вечернее чаепитие. За два дня до этого Бася пошла к ним, чтобы помочь в обустройстве квартиры; то, что было только похоже на квартиру в обычный день, должно было стать настоящей квартирой в день чаепития. Ящики, сундуки и чемоданы, обычно стоящие в гостиной, были перенесены в спальню, а их место заняло снесенное из всех квартир движимое имущество (mobilier), имеющее и денежную, и представительскую ценность. Так что ковры, гобелены, хрусталь, картины, гравюры и кое-какая мебель — все было антикварное, старинное, ценное. Из ящиков в подвале достали и пересортировали весь фарфор, остановившись в конце концов на старом английском сервизе, в котором одна чашка стоит 500 франков. Салон обставлялся под девизом: «Смотри и считай, считай и завидуй». Кресло «Directoire» давило на ампирный стул, упрекая его в государственном перевороте. В углу хорохорилась кушетка ancien régime Луи XVI, а табурет «Луи-Филипп» расположился широко и удобно, еще помня старые добрые времена. Старинную, по слухам очень дорогую картину, изображающую зад лошади во всех деталях (мерин) и высовывающуюся из-за него голову той же лошади, повесили рядом с другой картиной, на которой из сумерек притемненной великим прошлым масляной краски выныривало тело большой свиноматки. Под ними ужасная по форме (по крайней мере на девятом месяце беременности) севрская ваза, поставленная на убогом и утомленном жизнью столике. Поодаль бесценный гобелен, а на нем несколько пятен со следами влаги по краям. (Следы должны быть обязательно.) Под стенами стулья, все разные и все из разных мест, все дорогие и попорченные челюстями червей — любителей старины. Весь этот антиквариат на сотни тысяч франков безвкусно нагроможден, чтобы свидетельствовать о финансовых возможностях хозяев. Речь, как правило, не идет о том, что что-то есть, а о том, сколько бы все это стоило, если бы это превратить в деньги. Здесь все сначала переводится в деньги, и только потом оценивается сама вещь. Не «как» и «что», а «сколько». Признается художественная ценность вещи, но компасом, указывающим путь к этому признанию, почти всегда является цена. Мало кто из французов умеет безоценочно смотреть на то, что есть у него и что имеют другие. Кузен Понс^{45} является исключением. Мебель, произведения искусства, гардероб — все оценивается прежде всего определенным количеством франков. Эта сторона владения доставляет самые острые ощущения. Только потом идут художественные ощущения, вкус, пристрастия. Салон супругов П. был обставлен полностью и безукоризненно и представлен гостям как дисконтный вексель. Смотрите и считайте — после продажи столько и столько.