Переодетая горничной мадам X. объявляет послеобеденный чай. Мы сели за стол, и тут началась комедия. Все совершали тысячу реверансов и сто тысяч китайских церемоний, чтобы взять одно печенье и одну тартинку. Oh, non, merci, c’est vraiment trop, enfin, j’accepte pour vous faire plaisir[510], и тому подобное кривляние. Каждый кусок вталкивался хозяевами в гостя силой, гость с такой же силой защищался, и всем было понятно, что хозяева победят, а гость сдастся. Все вместе называется politesse[511] и savoir vivre[512]. Так явственно я столкнулся с этим впервые, и у меня создалось впечатление, что я нахожусь не в так называемом хорошем обществе, а окружен настоящей голытьбой, которую пригласили к господскому столу и которая делает все, чтобы сохранить хорошие манеры, известные ей из бульварных романов об аристократии или из руководства о хороших манерах. Еда во время чаепития была мучением, и я был рад, когда все наконец-то закончилось. У меня не проходило желание разбить чашку (за 500 франков) или набрать на тарелку пять тартинок разом. Еще раз я убедился, что терпеть не могу так называемое хорошее, или высшее, общество. «Это единицы без значения в постоянном поиске нуля, который увеличил бы их значение до десятки», как прекрасно определил Гаварни^{46}. Лицемерие в общении с людьми меня раздражает больше всего, и атмосфера лицемерия, царящая в «обществе», то есть в собрании людей, которые чаще всего не имеют ничего общего друг с другом, кроме зависти и желания получить хоть какую-то выгоду в момент сближения, для меня ужасна. Не знаю, что еще я так сильно не терплю, как «отношения» — встречи ради «отношений», приемы ради «отношений» или ради того, «чтобы с кем-то познакомиться» и т. д. А все же жизнь требует этого, иначе трудно что-либо осуществить. Что я могу сделать? Вот почему каждый день моей жизни здесь, странной жизни, не замутненной никакими «карьерами», снобами, чепухой и званиями, дорог моему сердцу, как самое большое сокровище.

Когда мы наконец закончили есть, а скорее, клевать угощение, мадам П. внесла тщательно упакованную большую коробку и после извлечения из нее другой коробки, обернутой метрами бумаги, стала ее разворачивать, как мумию, вынутую из гробницы. В конце концов глазам собравшихся явился сундук размером с большой несессер, покрытый тисненой кожей, позолоченной в углублениях. Мадам П. подняла крышку, сундук был полон шоколадных конфет от Фуше. Пятнадцать килограммов конфет. Хватит и на эту войну, и на следующую. Все с восторгом закричали «а-а-а-а», и так как сундук сложно было подносить гостям в силу его тяжести, гости выстроились в очередь, каждый брал конфетку, отходил и, отказываясь принять следующую, с нетерпением ждал своей очереди. Продолжение чаепития происходило около конфет, стоя. Мадам M. вспомнила, что последний раз она была у супругов П. на обеде в 1937 году, и меркантильно заявила, что au fond je vous dois un dîner[513], а старый месье Ф. с гордостью сообщил, что он родился еще в 1868 году и, желая быть spirituel[514], добавил: A un an j’ai manqué…[515] и подмигнул со старческой фривольностью. Это должно было означать, что еще год, и было бы 69, и тогда дата его рождения не была бы лишена определенной, хм, пикантности^{47}… Дамы сделали вид, как ни странно, что не понимают. Несколько комплиментов хозяевам, несколько стандартных и ритуальных фраз о «приятном чаепитии», и гости разошлись. А мы жадно, с полной свободой набросились на обильные остатки, не забывая, конечно, немедленно убрать со стола все ценные и хрупкие 150-летние английские чашки и заменить их потертым фаянсом «на каждый день». Я спросил месье П., действительно ли такие китайские церемонии за столом являются здесь каноном хорошего воспитания. Он сказал мне, что да, принято от всего отказываться и даже нужно говорить, что ты не любишь то или се и что que ça ne me dit pas grande chose[516]. Будучи по природе лакомкой, как 99 процентов французов, он заявил в конце, что это ужасно, а когда я ему сказал, как принято у нас, он слушал с восторгом. Alors je viendrai en Pologne[517].