Когда я пришел сюда после работы, гости уже сидели в гостиной и сквозь закрытую дверь доносился гул разговоров. Нанятая на день мадам X., «подруга» из народа, которая, как и Бася, иногда приходит «помогать», играла роль горничной. Я чувствовал себя довольно глупо, потому что совершенно отвык от подобных мероприятий. После трех лет жизни в качестве «траппера большого города» мне смутно припоминались давние времена, и я ощущал себя как несколько лет не игравший на пианино человек, который придвигает табурет к клавиатуре и начинает вспоминать вальс, который знал наизусть. В гостиной все сидели в кругу (cercle) и разговаривали. Я сел рядом с месье Ф., 74-летним «денди», владельцем большого спортивно-охотничьего магазина на улице Л… и акционером оружейных заводов в Бельгии. Он спит с продавщицей из собственного магазина и тратит на нее уйму денег. Дальше сидели: жена одного из известных парижских адвокатов (он ведет дело о наследстве семейства П., поэтому и устраивалось это чаепитие) и жена крупного промышленника из Эльзаса, который в настоящее время сотрудничает с немцами. Он должен был прийти, но задержался на какой-то конференции. Мадам П. была безутешна, потому что думала, что благодаря ему меня удастся пристроить на более высокую должность. Я сказал ей, что даже она никогда не сможет сделать из меня чиновника. Я предпочитаю быть каменщиком или бродягой. Три года я живу, дышу полной грудью, живу на всю катушку, в конце концов я стал «чем-то», а здесь непременно хотят, чтоб я был «кем-то». Обе дамы одеты в черное, очень скромно, но изысканно и дорого, так дорого, насколько дорогой может быть только скромная роскошь, где нить тонкого жемчуга — настоящая, брошь, спрятанная в складке платья от Пакен, вся из бриллиантов, а на ухоженных пальцах одно или два кольца лишь позволяют догадываться об их цене. Туфельки из магазина Пине, шляпка из шляпной мастерской с улицы де-ля-Пэ. На этом фоне мадам П. была похожа на вождя индейцев, ибо со всей «бескопромиссностью» американской природы она навешала на себя все содержимое своего сейфа. Она выглядела как засохшая и осыпавшаяся елка, с которой еще не сняли елочные игрушки. Я начал разговаривать с месье Ф., расспрашивая о его магазине и т. д. Желая быть учтивым и узнав, что я Polonais, он рассказал мне историю всех заказов на охотничьи ружья, полученных им когда-то от царя и великих российских князей. Все это тоном самодовольной куртуазности: ты говоришь мне обо мне, значит, я буду говорить тебе о тебе. Очень осторожно, но недвусмысленно и четко я объяснил ему, что «Pologne» — это не «Russie» и что от Варшавы до Царского Села гораздо дальше, чем от Парижа до Версаля. Бедный старик потерял нить разговора, и мы оба начали прислушиваться к рассказу жены адвоката, которая покупает редкие сегодня продукты на благотворительных базарах, где дюжина яиц или килограмм масла идут на торги и достигают, таким образом, официальной цены черного рынка. Вся эта торговля является законной продажей по незаконным ценам, все это санкционировано благотворительностью. Ее муж, владеющий немецким языком, является защитником на всех процессах, происходящих в немецком военном суде. Он защищает тех, кто обречен на смерть, что не мешает ему, как и его жене, чувствовать большое уважение к немцам и восхищаться ими во всем. Это почти всеобщее восхищение и уважение в среде богатой и средней французской буржуазии является следствием не только того, что этим слоям легче всего удалось внушить мысль о «красной опасности» и миссии Германии по защите новой Европы, но и следствием некоторого интеллектуального удивления. До сих пор французы в свойственной им манере любовались собственным пупком (и ниже…) и отличались интеллектуальной узостью взглядов (иногда на уровне), обоснованных традицией величия, совершенства и принятия всего только французского с небольшим, очень высокомерным отклонением в сторону Англии, — и тут они вдруг открывают для себя Германию. Правительство Петена обеспечивает их существование и уверенность в том, что Франция по-прежнему существует, оккупация позволила им заработать вдвое больше, немецкое кокетство работает и привлекает на свою сторону. Деньги позволяют им не ощущать недостатка в питании, как это происходит в более бедных кругах. Это самая болезненная сторона оккупации до них не доходит. И в то же время немецкая культура предлагается им в виде постоянно появляющихся новых литературных переводов с немецкого языка, выступлений Берлинской оперы, лекций известнейших немецких ученых и т. д., и т. п. Все это, до сих пор неизвестное, подается умело, со вкусом и логично, насколько могут быть логичными коварство и ложь, и падает на благодатную почву. Они воспринимают немцев «интеллектуально», новые мысли и экономико-социальные концепции национал-социализма вдыхают, как свежий ветер, и радуются. Со снобизмом говорят о собственных пороках и недостатках, сравнивая их все с тем, что было создано «там». Комплекс неполноценности стал модным до такой степени, что они ср…т в собственное гнездо. Это во многом напоминает реакцию жителей Милана на вступление войск Наполеона. Они не столько устали, им просто наскучила власть австрийцев. Франция тоже заскучала и нашла развлечение в оккупации. В Париже постоянно есть мода на что-то, в настоящее время — на немцев. Пройдет это, пройдет… Мы говорим о Петене с одобрением. Он один поддерживает Францию, он ее символ, хотя месье П., испепеленный взглядом жены, робко вставляет пассаж о «старом gaga»[508]. Разговор был непринужденным, месье П. блестяще владеет мастерством этой типично французской causerie[509]. Делает он это восхитительно. Французская беседа в салоне зачастую напоминает театральный диалог.