22.3.1942
Сегодня я закончил ремонтировать велосипед. Две недели, день в день, до двенадцати ночи я корпел в мастерской. У хозяина гостиницы в подвале есть целая мастерская с набором инструментов. Ни одна из частей, которые я купил, не подходила, потому что вообще нет никаких деталей и приходится брать все что есть. Мне пришлось переделывать гайки и кольца, педали и даже новую шестеренку. Покрасил распылителем, и велосипед получился как новый. Бася ругала меня, поскольку две недели наша комната была завалена болтами, шариками, заклепками и т. д. На испытания я поехал в Венсенский лес. Было одно из чудесных воскресений ранней весны. На деревьях лопаются почки, тишина, солнце и тепло. После обеда мы пошли гулять вдоль Сены, пить солнце с вином на террасе бистро, прищурившись и задремав от яркости и тепла. У нас обоих было выражение котов, выходящих в теплый день из подвала. Длинные полудремотные остановки перед ящиками букинистов. Книга или набор репродукций будили нас время от времени, после чего мы снова засыпали. После лютой зимы солнце разморило и отуманило нас. Сена, Нотр-Дам, букинисты, люди, деревья — все было расписано не акварелью, а водой, в которой растворилось немного краски. Белые и серые своды собора выглядят как скелет чудовища, выкопанного из земли. Ищу «Мемуары генерала барона де Марбо»{49}, но пока не нахожу. Возвращаясь домой на метро, мы подслушали разговор двух контролеров. Разговаривают через пути — один с одной стороны, второй — с другой. Мы постоянно слышим повторяющееся в их споре слово «Шатобриан». Я подталкиваю Басю, и мы с любопытством подходим ближе. Наверняка литературная дискуссия, интересно, что такие люди могут сказать о Шатобриане. Как глубоко, однако, здесь проникает культура, какая начитанность и интерес. Слушаем… слушаем… и взрываемся смехом. В оживленном споре речь шла о бифштексе «