16.4.1942

Днем мы встречаемся с господином П. на вокзале Монпарнас и ждем госпожу П. Она возвращается из Бретани с провизией, и мы, поделив чемоданы, должны облегчить ей контроль и «octroi»^{62}. Впервые после бегства из Парижа я оказался здесь, хожу по платформе и вспоминаю ад июня 1940 года. Что здесь творилось… Сейчас светит солнце, тихо, а вокзал Монпарнас напоминает станцию, «что в Мордобойском повете»^{63}. Вся Франция, вся Европа сегодня — «Мордобойский повет». От Волги до Пиренеев бьют по морде. Господин П. пытается soutenir la conversation[535], который не клеится, и произносит сотни слов и десятки мыслей, представляющие собой обычную болтовню, не более того. По перрону бродят носильщики в светло-голубой форме, они лениво толкают тележки и курят трубки, сплевывая тонкие струйки слюны на рельсы. Поезд, конечно, опаздывает, как и все поезда в настоящее время. Наконец он прибывает, и начинается шум. В одном из окон мы видим госпожу П. в берете набекрень, она подзывает нас движениями костлявых рук. Со всем англосаксонским презрением к другим народам она отодвинула порцию «этих французов» от окна и начала подавать чемоданы, споря с конкурентами на диалекте, так мало напоминающем английский и еще меньше французский. Она наклонилась ко мне и шепотом, слышным, наверное, даже на Монмартре, многозначительно сказала: «Fet attenszn, se plejn def…», что на языке Ротондо-Ротонди означало: «Осторожно — яйца». Движениями напоминая старого гвардейского гренадера, она наконец вышла из вагона, и после шумных приветствий мы направились к выходу. Все шли нагруженные, в сопровождении владельцев чемоданов. Проходим через нестрогий контроль и идем прямо в контору «octroi». Здесь уже длинная очередь. Все декларируют скромную дюжину яиц и фунт масла (разрешенного для провоза в транспорте), хотя везут пять или шесть, бекон, мясо — целый продуктовый магазин. Госпожа П. привезла семьсот яиц и множество других вещей. Я гнусь под тяжестью двух чемоданов. Два года поста делают свое дело, и сегодня я уже не в состоянии жонглировать тяжестями, как раньше. Мне стыдно в этом признаться, и я делаю нечеловеческие усилия, чтобы как-то донести их до метро. В любом случае после прихода домой рук я не чувствую. Зато замечательный ужин. Омлет из n-ного количества яиц. Госпожа П. рассказывает о Бретани, о самом патриотическом, то есть проанглийском, уголке Франции. Скоро настоящий патриотизм будет заключаться в том, чтобы быть за русских, американцев или англичан. А чтобы сохранить хоть немного свою национальность, вам придется целиком и безапелляционно принять какую-нибудь другую. Население в Бретани живет ожиданием. Госпоже П. (благодаря акценту) на фермах давали все, что она хотела. Каждую ночь слышны звуки бомбежки, зарево окрашивает небо в красный цвет. Бретонцы играют с немцами в прятки и прячут все, что можно. У них еще сохранились традиции шуанов, сохранилась более достойная позиция, чем в остальной Франции. «On était trop heureux»[536], говорят сегодня те, кто действительно отдает себе отчет в том, что случилось. В целом вся Франция как вокзал Монпарнас перед прибытием поезда: она ждет поезд с продуктами и — со свободой.