18.4.1942

Лаваль создал новое правительство из своих соратников или убежденных коллаборационистов. Eine kleine aber nette Gesellschaft[537]. Петен остался chef d’Etat[538], Дарлан^{64} стал главой вооруженных сил: сухопутных, морских и воздушных. И все вместе они собираются возродить Францию по всем правилам искусства национал-социализма. Большие плакаты в стиле das III Reich пропагандируют рождаемость (при отсутствии развлечений и других противозачаточных средств это может получиться), молодежь с песнями марширует по улицам, везде пишут Empire Français[539], а не la France — одним словом, чем больше они теряют колоний, тем больше говорят об Empire. Между тем Empire отдала Индокитай японцам; в Сирии англичане; Таити и другие острова вместе с Мартиникой контролируют американцы, а англичане в ближайшее время займут Мадагаскар. И что останется от Empire? Но оперетта продолжается.

21.4.1942

Англичане осуществили удачную диверсию в тылу. Сегодня Лондон объявил, что немцы перебросили определенную часть сил с востока во Францию и верховное командование этими силами поручено фон Рундштедту^{65}. И правда, вот уже несколько дней в Париже снова полно немцев. Они вернулись в лучшие отели, а места для парковки автомобилей с табличками Nur für deutsche Wagen[540] вновь заполнились, хотя несколько месяцев пустовали. Иногда с большим треском и грохотом по городу проезжает взвод танков «Рено», и ходят слухи, что в Париже строят оборонительные укрепления. Но это слухи. А все консьержки говорят, что англичане наверняка нападут на Мадагаскар, и что-то в этом есть. Не стоит недооценивать сведения консьержек, они всегда знают лучше. Свойством великих и секретных военных и наступательных приготовлений так называемых демократий является то, что все знают о них за два месяца. А консьержки за три.

27.4.1942

Гитлер выступил с речью. Немного иной, чем обычно. Лондон, комментируя ее, остроумно сказал: «Мы ждали, против кого Гитлер начнет весеннее наступление, против Англии или против России, а он начал его против собственного народа». Выступление было очень резким. Такое впечатление, что после двух с половиной лет войны что-то начало портиться в самой Германии, наступили усталость и безразличие, а в отдельных случаях даже люди на руководящих должностях начали вырываться из тисков железной дисциплины. И фюрер потребовал от рейхстага абсолютной власти. Возможно, сейчас он сможет послать туда, откуда не возвращаются, Кейтеля и всех своих маршалов. Он — властелин жизни и смерти любого, что наглядно и недвусмысленно подтвердил Герман Геринг в своей заключительной речи на заседании рейхстага. Как и положено двадцатому веку. Tout va pour le mieux dans ce meilleur des mondes[541].